Игнатий написал Послание к Римлянам также из Смирны и потому также мог дать Поликарпу копию этого письма, чтобы тот включил ее в собрание. Однако этого могло и не быть: передача текста этого послания отличается от других шести писем. Возможно, Игнатий считал, что сказанное римским христианам не относилось к ситуации в Малой Азии и доктринальным ошибкам, которые он упоминает и опровергает там, а потому и решил не давать Поликарпу копию этого письма.
Так появляется вероятная картина собрания шести писем Игнатия и седьмого письма — к римлянам. Ее правдоподобность увеличивается, когда мы видим, что хотя в расследовании попыток воссоздать эту картину и осталось много темных пятен, вырисовываются общие очертания, которые освещают ситуацию. Человек, исказивший оригиналы писем как более поздний создатель пространной редакции, написал бы письмо антиохийцам, которое соответствовало упоминаемому Поликарпом, но ныне утерянному письму. Он также предоставил бы в наше распоряжение второе письмо к эфесянам, которое Игнатий намеревался написать, но, если он действительно писал его, то теперь оно утеряно. Как сказал Лайтфут:
Что же касается знания Игнатием ситуации, существующей в Антиохии Сирийской, то критики подлинности чрезмерное внимание уделяли утверждению Игнатия о том, что он знал о ситуации в этой общине из мистических видений. Как мы уже показали, такие мистические видения в основном сосредотачивались на идеализированной картине общины, собранной для евхаристии, а не на каких‑либо эмпирических фактах из повседневной жизни этих общин. Очевидным исключением было бы знание Игнатием о разделениях в Филадельфии, хотя это знание могло основываться на выводе из разделений в Антиохии, повторяющихся в других церквах.
Поэтому упоминание Игнатием о своих видениях нельзя прочитать как литературное подтверждение вероятности того, что, казалось бы, настолько очевидно не соответствовало его положению под конвоем, а именно, знанию о ситуации в церквах, с которыми его заключение помешало бы ему связаться. Кроме того, мы видели, что источником такого знания могли бы послужить упоминаемые Игнатием дьяконы Филон из Киликии и Рей Агафопод из Сирии. Если бы это было литературной подделкой, требующей создания таких личностей для большей правдоподобности фиктивного сценария, то их роль была бы совершенно явной, а не скрытой в тексте и нуждающейся в таком выводе. Между тем, роль, которую Игнатий отводит этим личностям, не так уж очевидна. Как говорит Лайтфут, критикуя предложение «чудесного откровения», чтобы объяснить знание Игнатием ситуаций в тех церквах:
Так что, если бы Филон и Рей Агафопод были вымышленными лицами, введенными в литературную подделку для придания ей правдоподобности, то такая прямая связь между ними, как лицами, доставляющими Игнатию сведения, и рассматриваемой новостью была бы существенной.
Другими словами, если над созданием средней редакции работал сочинитель подделки, то в своей изобретательности он мог бы потягаться с Конан Дойлом, специализирующимся в наведении на ложный след и создании темных пятен в своих детективных романах с закрученным сюжетом. Учитывая, что в целостности письма Поликарпа сомневаются на том основании, что в одной части текста его рассматривают как умершего мученика прошлого, а в другой — как все еще живого, мы считаем, что это вполне можно уладить, и наш подход до настоящего времени был построен на достаточно вероятных основаниях. Или же, несмотря на утверждения критиков, эти отрывки не дают точного указания времени, или вместе с Харрисоном мы могли бы заключить, что существует два письма Поликарпа, объединенные в одно[360].
Однако остается существенная проблема с произведением Поликарпа, которая вдохновила утверждение о подделке средней редакции и привела к поиску следов интерполяции в самом Послании к Филиппийцам: церковное управление, о котором свидетельствует Поликарп, — это не то же управление, что и в средней редакции. Именно к этой проблеме мы теперь обращаемся.
2. Церковное управление в Послании к Филиппийцам Поликарпа и в средней редакции
Поликарп пишет не как епископ с исключительной властью, подобно Игнатию, но как «Поликарп и с ним пресвитеры»[361]. Он никогда не использует слово «епископ» (episcopos) в отношении себя или кого‑то еще, включая Игнатия. Поликарп использует слово «покорность», как это делает Игнатий в отношении мирян, «покорных» епископу, пресвитерам и дьяконам, но в его случае он говорит о «покорности пресвитерам и диаконам»[362]. В других отношениях кажется, что мы попадаем в мир Пастырских посланий (которые он цитирует), где есть епископы, но не единоправные епископы, как мы видели в случае с Климентом Римским: в Пастырских посланиях приводится список качеств для «епископа», что скорее означает «любого, кто епископ», а не «единственного епископа»[363]. В письме Павла к филиппийцам также появляется множество «епископов и дьяконов», а не просто один–единственный епископ, как и у Климента Римского мы видели, что слово «епископ» используется взаимозаменяемо со словом «пресвитер» и относится к множеству служителей. Упоминается у Поликарпа также и чин вдов, как в Пастырских посланиях[364].
Ввиду упоминания Поликарпом «пресвитеров и дьяконов», которым следует покоряться, мы должны отметить, что хотя в Пастырских посланиях слово presbuteros (как и его женский эквивалент presbutera) часто используется для описания пожилого мужчины (или женщины), мы действительно встречаемся с пресвитерами или старейшинами, которые управляют собранием:
Кроме того, этих старейшин или пресвитеров следовало назначать на их должность через рукоположение: «Павел» дает «Титу» распоряжение «поставить по всем городам пресвитеров»[366]. Следует, однако, заметить, что слово «начальствовать» (proestotes) используется в смысле учителя, осуществляющего контроль над философской школой (proestos), а не как у Игнатия, использующего другое слово — «председательствовать» (prokathemenos) или «превосходит других» как tupos, образ божественной личности или события. Ясно, что для автора Пастырских посланий руководители — таковы, потому что они преподают истинное учение веры, тогда как у Игнатия они «превосходят других» как образы личностей и событий в литургической драме христианских мистерий.
Если в Послание к Филиппийцам Поликарп отражает мир Пастырских посланий, и его автор ничего не знает о типологии церковного управления Игнатия, то разве из этого не может следовать, что он ничего не знал о письмах Игнатия, содержащих эту типологию церковного управления? Поэтому эти письма появились на свет позже, и все ссылки на них и их собрание в письме Поликарпа — вставки сочинителя средней редакции. Несомненно, Поликарп и Игнатий представляют встречу двух весьма различных раннехристианских миров.
Но такое заключение следовало бы сделать в том случае, если бы письма средней редакции предполагали уже установленное церковное управление, в котором все уже было упорядочено. Так что Игнатий (или неизвестный автор, использующий его имя) был бы знаком с миром единоправного епископа со многими пресвитерами и дьяконами, и те, к кому он обращался через свои поддельные пись–ма, знали бы о таких церковных должностях. А поскольку это — мир Иринея и заключительной четверти II века, а не Поликарпа, Пастырских посланий и конца I века, мученик времен Траяна становится персонажем исторического подлога.
Обычно, как мы видели в нашей первой главе, именно по этому пути шли участники дебатов. Для сторонников епископального церковного управления, таких как Ашер в XVII столетии, подлинность средней редакции была жизненно важным моментом, показывающим, что трехчастное управление епископов, священников и дьяконов существовало в ранней церковной истории и в действительности восходило к самому Иисусу, который назначил апостолов, назначивших в свою очередь епископов на особое служение посвящения пресвитеров и дьяконов, а также их собственных преемников. Игнатия помещали в период «апостольского времени», куда прежде поместил его Евсевий и просто предположил, что он был одним из собеседников апостолов.
Тем не менее моя защита целостности средней редакции отвергает любое подобное прочтение исторического фона. Письма Игнатия Антиохийского однозначно нельзя поместить во вторую половину II века, потому что, если бы они были созданы тогда, то их оценка законности единоправного епископа зависела бы от доктрины апостольской преемственности, которой в них просто нет. Последующее использование средней редакции, наподобие того, что мы находим в Апостольской дидаскалии, показывает искаженный взгляд на трехчастное управление, налагая на него более позднее представление о преемственности. Пресвитеры и дьяконы Поликарпа, как «епископы и дьяконы» Павла в его Послании к Филиппийцам в Новом Завете, были одной из моделей церковного управления в церкви Игнатия в Антиохии, наряду с более харизматическими группами, ставшими причиной разделения и борьбы в общине, которую Игнатий попытался объединить посредством радикального предложения единоправного епископа как центральной фигуры служения с пресвитерами и дьяконами[367].
Я утверждал, что модель церковного управления Игнатия была основана на языческих мистериях греческих городов–государств Малой Азии времен Второй софистики. Здесь руководитель мистернальной процессии и исполнитель главной роли в мистериальной постановке был руководителем культа или процессии, носившим изображение (tupos) богов данной мистерии или на своей короне–венце, или как медальоны на своей груди, или как переносное изображения в своих руках. Таким образом, священник становился богом, изображение которого он нес, и считалось, что именно бог возглавляет процессию[368]. Остальные священники различных рангов также несли изображения других богов. В результате единство города–государства символизировалось в происходящем, и единство или согласие (homonoia) в таких символах считалось достигнутым. Граждане «присоединялись к хору», поющему в гармонии, даже притом что только некоторых из них в конечном итоге полностью посвящали в мистерии: так элитарные обряды вовлекали всю общину и выражали единство их общей жизни.
Поликарп начинает свое письмо словами «Поликарп и с ним пресвитеры», не называя себя «епископом», но и в предисловии к семи письмам Игнатия, последний также не говорит о себе как о «епископе». Как мы видели, титул, на который он предъявляет права — это theophoros, а не episkopos, то есть он использовал титул богоносца или того, кто несет или носит на себе изображения в процессии, которую он возглавляет. При этом он не описывает установленное церковное управление в существующей исторической ситуации. Он не описывает существующую социальную реальность, но в риторике мученической процессии словом и делом он создает новую социальную реальность.
Существующая социальная реальность церквей, которым писал Игнатий, как я предполагаю, была очень похожа на ту, которую мы находим в Послании к Филиппийцам Поликарпа: это был мир Пастырских посланий. Поликарп ясно понимал свою должность, как и «Петр» в псевдонимичном новозаветном послании, где он мог сказать: «Пресвитеров ваших прошу я, сопресвитер (sunpresbuteros)»[369]. Он может быть де–факто руководителем «в слове и в учении», но он не носит изображения, отличающего его от других пресвитеров. Свое письмо к Поликарпу Игнатий начинает словами:
Реакция Поликарпа, на мой взгляд, могла бы быть такой:
В других церквах, которым писал Игнатий, вероятно, церковное управление было подобно управлению в церкви Поликарпа, и они посылали в окружение Игнатия людей, которых назвали «пресвитерами» и «дьяконами». Однако по их прибытии, риторика Игнатия была призвана заставить их переосмыслить то, как они себя понимали.
Возможная современная параллель, как я думаю, была бы здесь неуместной. Церковь XXI столетия разделена по ряду проблем моральной дисциплины и управления, связанного в значительной степени с рукоположением женщин и проблемой прав гомосексуалистов. Для того чтобы уладить конфликты во всей их путанице, мало чем отличающиеся от ситуации в Антиохии Сирийской времен Игнатия, некоторые приходы стали искать альтернативных епископов, которые могли бы расширить их юрисдикцию, и даже сформировали раскольнические церкви. Поэтому существует большая путаница в том, кто в конкретной ситуации может быть «истинным» епископом.
В таких обстоятельствах временами я фантазирую. Предположим, епископ отколовшейся церкви достиг также высокой академической репутации, в сочетании с рассказом о том, что его преследовала церковь, от которой он откололся. Декан Кембриджского колледжа приглашает его проповедовать во время вечерни как того, у кого есть, что сказать на определенную тему, даже если все другие требования священнического достоинства считаются при этом незначительными. На станции его встречает группа профессоров; его везут на машине в часовню колледжа. После служения, во время трапезы он сидит на почетном месте и участвует в каком‑нибудь серьезном обсуждении. В конце концов, многострадальный декан укладывает его в постель, а на следующий день сажает на поезд. И вот когда поезд уже отходит, он думает нечто подобное: «Интересно, но спорно, и, прямо скажем, не наше».
Затем приходит письмо, не самому декану, а всем обществу колледжа. Оно начинается такими словами:
«Дорогие коллеги» и в особенности декан торопятся заверить друг друга, что они ничего подобного не делали: старина был просто интересным проповедником на вечерне, вероятно, решившим получить высшее образование из‑за известности в том, за что он ратовал, И т. д.
Я полагаю, что в этом примере мы видим ситуацию, описанную или восстановленную Игнатием такой, какая она была. Описав эфесян как «воспламененных божественной кровью», он говорит, что они «поспешили видеть» его как того, кто надеялся «принять в Риме битву со зверями»[370]. Поначалу они поразились сравнению процессии мученика Игнатия, к которой они поспешили присоединиться, с обрядом Аттиса, где в увечьях, нанесенных себе священником в vires[371] Аттиса, они могут видеть «божественную кровь». Как они понимали, мученик находился еще на пути в Рим, и не его жертву следовал сравнивать с обрядом Аттиса. Вскоре они больше узнали о природе мученика и его сопровождающих, когда присоединившись к ним, они и сами стали держателями переносных изображений, «христоносцами», «храмоносцами», «богоносцами» и «носителями священных предметов» как sunodoi или «культовые ассоциации»[372]. Однако по мере продвижения и продолжения Игнатием своей риторики его представление об измененном церковном управлении в терминах языческих мистерий постепенно просачивается в умы его слушателей.
Как и в случае Поликарпа, церковь из Эфеса посылает пресвитеров и дьяконов. Но епископ–мученик как theophoros, носящий в своей плоти образ своего страдающего Бога Отца, смотрит на одного осо–бого пресвитера, от которого другие отличаются де–факто. Игнатий замечает одного пресвитера и говорит:
Онисим, как и Поликарп, без сомнения, был несколько поражен, но, как и сопровождающие его пресвитеры, признал свое лидерство де–факто, возможно, размышляя, что пресвитеров иногда также называли епископами (episkopoi), каковыми они были для Климента Римского и вместе со своими сослуживцами дьяконами для автора Дидахе[374]. Игнатий говорит также об опыте мистического взаимодействия между собой и епископом и его пресвитерами. В результате этого взаимодействия он видит все их церковное собрание в представителях их клира, как мы ранее описывали[375]. Поэтому он утверждает, что Онисим — не тот, кто выше или над общиной, но тот, кто носит их общий образ. Как он говорит дальше: «Я… принял многочисленное общество ваше в лице Онисима, мужа несказанной любви, вашего в плоти епископа»[376].
Подобным образом Полибий из Тралл не просто пример своей общины, а ее мистический представитель:
Мы уже видели, что в их языческом окружении хорошо понимали, как носители изображений богов могут создать их визуальное присутствие в своих священниках и как боги могут выражать корпоративную индивидуальность общины: на монетах, с изображением Афины, представляющей Сиде, и Изиды, представляющей Александрию[377]. Все аспекты ситуации, в которой Игнатий делает свои заявления, приносят успех его риторике в подготовке умов его слушателей к принятию принципа единоправного епископа как эффективного признака единства.
Такие утверждения могут затрагивать эмоциональную сторону жизни общины и ее руководителей. Поэтому согласие, в ответ на эти утверждения, выражается в несколько изумленном принятии, обусловленном культурными образами, с которыми возникает ассоциация. Тем не менее представители этих общин могут лишь отчасти обстоятельно объяснить словами то, что стоит за такими утверждениями и сделать их частью логики оправдания нового социального устройства. Именно с этим мы встречаемся в Послании к Филиппийцам Поликарпа.
[360] Polycarp, Phil. 9.1 и 13.1; см. также выше, гл. 5, прим. 14 и 16, а также соответствующий текст.
[361] Polycarp, Phil, вступ.
[362] Polycarp, Phü. 5.3.
[363] 1 Тим 3:2, Тит 1.2. Относительно Климента см. выше гл. 5, прим. 81 и соответствующий текст.
[364] Polycarp, Phü. 4.3, ср. 1 Тим 5:3–16.
[366] Тит 1:5.
[367] См. выше, гл. 2, разд. 3–4.
[368] См. выше, гл. 4, разд. 1.
[369] 1 Пет 5:1 (Кос).
[370] Ignatius, Eph. 1.1–2; см. также выше, гл. 4 прим. 19 и соответствующий текст.
[371] «Сила» (лат.).
[372] См. выше, гл. 4, разд. 1.
[374] См. выше, гл. 2, разд. 4
[375] См. выше, гл. 4, прим. 17 и соответствующий текст.
[376] Ignatius, Eph. 1.3.
[377] См. выше, гл. 4, прим. 17 и соответствующий текст.