От выстрела все, даже Ребекка, были в шоковом состоянии.
Марджори сидела в той же позе, прямая как штык, побелевшая как простыня, с открытым ртом, застывшим взглядом, утратившим обычную живость. Конрад бессмысленно уставился в пространство, очевидно, рисуя себе картину кровавого побоища, которого только что удалось избежать. На Ребекку я был не в состоянии… пока еще… посмотреть.
— Она не хотела этого, — сказал Конрад.
Но она именно этого и хотела, позабыв про всякую осторожность.
Я кашлянул, я бы сказал, кашлянул нервно и снова повторил:
— Запись — подделка.
На этот раз никто не пытался меня убить. Конрад проговорил:
— Я не понимаю.
Я глубоко вздохнул, вздохнул медленно, стараясь успокоить свой пульс.
— Она не могла этого сделать, — сказал я. — Не сделала бы. Она бы ни за что не подвергла опасности, ну, как бы это сказать, святая святых, самое себя.
Конрад растерянно проговорил:
— Ничего не понимаю.
Я наконец нашел в себе силы посмотреть на Ребекку. Она ответила мне взглядом, но на лице не отразилось ни одной эмоции.
— Я видел вас во время скачек, — сказал я. — Скачки полностью захватывают вас. И на днях я слышал, как вы говорили, что в этом году войдете в пятерку лучших жокеев. Вам этого хочется больше всего на свете. Вы ведь Стрэттон, вас распирает от гордости, вы богаты, и деньги вам не нужны. Нечего даже думать, что вы стали бы заниматься грязными делишками, торговать недостойной информацией, рисковать своей репутацией, навлекать на себя невыносимый позор.
Ни один мускул на лице Ребекки не двинулся, только чуть заметно сузились глаза.
— Но она же подтвердила, что это правда! — не мог успокоиться Конрад.
Я проговорил с сожалением в голосе:
— Она сама изготовила эту пленку с записью, чтобы заставить вас построить новые трибуны, а застрелить меня она пыталась, чтобы я не смог вам это рассказать.
— Ребекка! — Конрад не верил своим ушам. — Этот человек лжет. Скажи мне, что он лжет.
Ребекка молчала.
— Нетрудно было заметить, под каким напряжением вы находитесь, — сказал я ей. — Я подумал, что вам понравилась мысль заставить отца поверить, будто его шантажируют, угрожая вашей карьере, но как только вы это сделали, то сейчас же пожалели. Но ему в этом не признались. Наоборот, начали осуществлять свой навязчивый план решительно модернизировать Стрэттон-Парк. И это неделями терзает вас, заставляет… терять равновесие.
— Вот черт! — воскликнул Дарт.
— Но зачем, Ребекка? — взмолился Конрад, совершенно сбитый с толку. — Ведь я все для тебя сделал бы…
— Вы могли бы не дать согласия, — сказал я, — на строительство новых трибун, не говоря уже о том, чтобы поручить это Ярроу. Ведь это он приходил к вам и сказал: «Я располагаю компрометирующими сведениями на вашу дочь, все, что вам нужно сделать, чтобы спасти ее честь, это поручить мне этот контракт».
Конрад ничего не ответил прямо, а только разломил ружье и неуверенными движениями вытащил обе гильзы, стреляную, почерневшую и пустую, и заряженную, оранжевую и поблескивающую глянцем. Положив обе гильзы в карман, он прислонил ружье к стене.
В этот момент в дверь легонько постучали. Конрад подошел и открыл, за дверью стоял обеспокоенный слуга.
— Ничего страшного, — неестественно спокойным голосом сообщил ему Конрад. — Случайно выстрелило ружье. Здесь придется убраться. Займемся этим попозже.
Я подтянул к себе свою палку, лежавшую рядом с софой, на которой совсем недавно сидел, и с ее помощью снова встал на ноги.
— Наверное, вы что-то сказали Киту относительно шантажа, — сказал я Конраду. — Он употребил это слово в связи с Ярроу. Вы все это слышали.
Конрад беспомощно махнул рукой: