— Вы сидели и сторожили его в машине Дарта, — уточнил я.
У Ребекки вдруг широко округлились глаза. Она снова произнесла «нет», но уже без того жара, с каким делала это до сих пор.
— Вы думали, — проговорил я, — что если вы будете в своем ярко-красном «Феррари», то любой рабочий ипподрома, увидев его в день, когда нет никаких скачек, обязательно запомнит это и непременно сообщит властям после взрыва. Поэтому вы приехали в машине Дарта, который всегда оставляет ключи в машине, и вели себя спокойно, будучи уверенной, что на ипподроме настолько привыкли к машине Дарта, что не обратят на нее никакого внимания, и вы будете практически невидимой. Но вы не приняли в расчет Гарольда Квеста, актера и необыкновенно надоедливого человека, сующего нос не в свои дела. Кстати, будь он настоящий демонстрант, он не торчал бы в такой день у ворот ипподрома. И для вас, наверное, было полной неожиданностью, когда он заявил, что автомобиль Дарта там появлялся, и подробно описал его полиции. Но это была меньшая неприятность для вас, чем если бы он сказал, что это была ваша машина, красный «Феррари».
— Я не верю всему этому, — вяло проговорил Конрад, но я почувствовал, что он поверил.
— Я думаю, — сказал я Ребекке, — что вы где-то по дороге подхватили Ярроу и привезли его вместе с взрывчаткой на ипподром, так как полиция обследовала машину и нашла следы нитратов.
Ребекка промолчала. Я проговорил:
— Дарт все это время знал, что это вы или вы с Ярроу взорвали трибуны.
— Дарт проболтался вам! — Ребекка взбешенно повернулась к совсем потерянному Дарту. — Ты выдал меня этому… этому…
— Нет, он вас не выдавал, — горячо возразил я ей. — Он все это время оставался неизменно верен вам. Вчера полиция долго допрашивала его, и он не сказал ни слова. Его обвинили в том, что это он заложил взрывчатку, и он остается их главным подозреваемым, и они от него долго не отстанут, будут допрашивать снова и снова. Но он им ничего о вас не скажет. Он гордится вами, хотя его давно пугают ваши выходки.
— Откуда это вам известно? — простонал Дарт.
— Я стоял рядом с вами, когда Ребекка выиграла на Темпестекси.
— Но… как вы догадались?
— К тому времени я уже слишком во многом разобрался.
— Откуда ты узнал? — набросилась на брата Ребекка.
— Я увидел из окна ванной, что там, где должен быть мой автомобиль, стоит твой «Феррари».
Сдавшись, она произнесла:
— Он простоял там меньше часа.
Конрад как-то сразу погрузнел и сгорбился.
— Я вернулась в Лэмбурн задолго до взрыва, — сердито сказала Ребекка. — Ярроу к этому же времени должен был уже подъезжать к Лондону.
— Я хочу знать, — обратилась ко мне после недолгого молчания Марджори, — что вас навело на мысль заподозрить Ребекку?
— Так, некоторые мелочи.
— Скажите какие.
— Ну что же, — ответил я, — первое, она, как фанатик, хотела все переменить.
— Дальше, — сказала Марджори, когда я остановился.
— Она между делом упомянула новые трибуны из стекла. Это второе. В Британии есть трибуны с панелями из стекла — так ведь? — но они не образуют сплошного покрытия, как у Ярроу, и мне пришло в голову, что она, возможно, видела его проекты, запертые Конрадом в его тайнике.
И третье… Как-то Ребекка сказала, что она единственная в семье, кто отличит шпунт от желобка. Все они, кроме Ребекки, непонимающе уставились на меня.
— Не поняла, — сказала Марджори.
— Это специальные термины и не имеют отношения к бегам, — объяснил я. — Они ничего не значили для Роджера Гарднера.
— И мне они тоже ничего не говорят, — вставил Конрад, — а я всю жизнь имел лошадей или ездил на лошадях.
— Но для архитектора все понятно, — сказал я, — и для строителя тоже, а также для плотника, инженера. Но для жокея вряд ли. Так что я в тот момент подумал, хотя и не с такой уж долей определенности, не разговаривала ли она с архитектором, причем много раз, и не Ярроу ли этот архитектор. Это так, мелькнуло у меня в уме, но подобного рода вещи застревают в голове.