— Всё, баба Дарья, уходим (за кадром).
— Последний тост — здоровье дяди Паши, который теперь, можно сказать, личным примером посылает родного сына на передний край… И меня вместе с ним!
Дарья обеспокоенно перевела взгляд на Павла.
Тот был недвижим. Только скула дернулась.
Выпив, Петруха сунул стакан в карман. Взял гармонь.
— Айда, Андрюха. Ребята ждут.
— Дак самовар!.. — вскинулась было Дарья.
Но Андрей уже был на пороге.
— Я скоро!
Ушли. Тихо стало в избе. Долго сидели, не глядя друг на друга.
Дарья подняла глаза на сына.
Он почувствовал ее взгляд, не выдержал:
— Ну, ладно, ладно, ты б хотя молчала!
Схватил кепку, вышел в сени, толкнул входную дверь.
Оттуда ударила хрипатая Петрухина гармонь:
Плюнул. Захлопнул дверь. Вернулся в избу. Кинул кепку на лавку. Сел. Снова взял ее в руки, повертел, переложил по другую сторону от себя.
Дарья подошла, подняла кепку, повесила на гвоздь. Пододвинула самовар.
— Чай стынет.
Павел поднял глаза на мать.
Лица их оказались рядом.
Заскрипела открытая дверь в сени (за кадром).
Сквозняк захлопнул ее, раздавил забытую Петрухой бутылку.
Луга у деревни.
Подымалось солнце. Низиною плыл туман.
Травостой дышал свежестью и росою. Вспорхнула ранняя птица.
— Во сне сколько раз это видел. Проснусь: нету! И вот снова есть. И думаю: не сон ли?
Юрлов скинул пиджак, загреб руками траву, провел по лицу влажными ладонями. Павел наводил точилом литовки.
— Мне не надо, у меня своя. — Юрлов стал собирать привезенную с собой складную литовку.
— Ну, дождалась?.. Два года лежала…
Павел подошел, потрогал и оглядел редкостную работу, похвалил: