К вулканам Тихого океана: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я промолчал.

— Мне было бы неприятно, если бы ты заблудился в джунглях из-за того, что туземцы тебе отказали в помощи. А они обязательно откажут, когда увидят, что ты собираешь камни. Ты им не сможешь объяснить, что медь тебя не интересует. Понимаешь? Так что забудь про Балби! Каждый вечер ты должен возвращаться домой и ночевать здесь, в деревне. Это говорю тебе я, начальник района.

Я был сражен и чувствовал себя подавленным. Так долго я мечтал, как поднимусь на Балби, осмотрю все семь кратеров, погляжу на запад, на Соломоново и Коралловое моря, потом на восток — на Тихий океан… Я не мог ничего изменить, переубедить Боба Дьюэрелла невозможно, по-своему он прав. Мне оставалось только полазить по восточному склону Балби, обследовать лавовые потоки и, может быть, отыскать хоть какие-нибудь образцы горных пород.

Всюду на острове Бугенвиль нас сопровождали лягушки и жабы. Впоследствии из рассказов Пети о Бугенвиле выяснилось, что в его детских воспоминаниях остались лишь жабы. Действительно, они были повсюду, больше всего им нравилось греться в траве под навесом, который украшал одноэтажное здание полицейского участка в Вакунае. Первый этаж был высоко поднят, чтобы жабы не могли туда забраться. Домик, в котором мы поселились, стоял на высоких сваях и по новогвинейским меркам был сверхроскошным жилищем. Правда, оно было недостроено, окна недоделаны. Из трех комнат мы использовали только одну, затянув оконное отверстие противомоскитной сеткой и устроив на полу постели. Две другие комнаты служили складом.

Особенно активными жабы были под вечер; к нам в открытые окна проникало их страстное «пение». «Пение» жаб, шорох ползающих по крыше ящериц, высокие голоса цикад, ритмические накаты морских волн создавали приятный тропический звуковой фон. В один из таких идиллических вечеров мы отправились на прогулку, но уже через несколько шагов пришлось вернуться: жаб оказалось столько, что буквально некуда было ступить ногой.

Для геолога собирать образцы в ручейках, вместо того чтобы выбивать их из лавовых потоков, выкапывать на тропинках, протоптанных островитянами у подножия гор, а не искать их в жерле кратеров просто оскорбительно. До ближайших скал и выходов горных пород не меньше дня пути. Я тешу себя тем, что собираю образцы, представляющие типы горных пород восточного склона Балби. Наконец образцов набирается столько, что возникают трудности с их отправкой, а пояснительную часть к ним приходится приводить в порядок на месте, до отлета. Времени у меня много, и к образцам горных пород добавилась коллекция улиток и моллюсков, которых мы насобирали на побережье. Наш самый большой, а значит, и самый красивый экспонат — тридакну, полуметровую гигантскую раковину, весившую около двадцати килограммов, — мы, пронеся несколько километров, бросили на пляже. Она все равно не влезла бы ни в один рюкзак.

Когда мы несли нашу гигантскую раковину, продираясь сквозь мангровые заросли вдоль побережья, мы набрели на небольшую хижину. В ней жил рыбак с семьей. Они были озадачены неожиданной встречей не меньше нашего. Дети, увидев нас, убежали. Объясниться мы не могли: не знали ни одного местного слова. С минуту мы молча смотрели друг на друга, а потом протянули руки для пожатия. Глянув на раковину, рыбак жестом показал, чтобы мы подождали, и вышел. Спустя несколько минут он вернулся с прекрасными раковинами жемчужницы и тритонки. Рыбак взял одну раковину тритонки и затрубил в нее, а другую протянул мне. Потом он подарил нам обе. Я пытался дать ему денег. Он взял лишь две десятицентовые монеты, показав, что одну — за раковину тритонки, а другую — за жемчужницу.

Нам очень хотелось поговорить с рыбаком, но мы не знали его языка, а он нашего. Я понял по его жестам, что такие раковины, какие он нам подарил, собирать, пока жив моллюск, опасно. Но об этом я знал и раньше. Среди коллекционеров они ценятся очень высоко, особенно если створки не повреждены, а чтобы не повредить их, раковины надо собирать вместе с моллюском. Имея дело с ними, приходится быть очень осторожным. Потревоженный моллюск выбрасывает из ротового отверстия струю ядовитой слюны. Если эта слюна попадает на кожу человека, то может начаться паралич.

На острове Бугенвиль после долгого перерыва я вновь решил порыбачить. Прежде рыбацкое счастье меня не баловало, на мою долю больше выпадало комических происшествий, чем улова. В Австралии однажды я поймал рыбину, всю усеянную колючками. Когда я ее вытащил из воды, она сильно раздулась и стала похожа на огромный колючий мяч. В другой раз недалеко от Брисбена я вытащил из моря рыбку длиной сантиметров двадцать и тоже с колючками. Когда она еще висела на крючке над водой, какой-то незнакомый человек на молу начал изо всех сил гудеть из своей машины.

Я отложил удилище и удивленно на него посмотрел.

— Не прикасайтесь к рыбе, — кричал он, — ее колючки ядовиты, мне вовсе не улыбается везти вас в больницу.

Здесь, на вакунайском молу, невезение мое продолжалось. С деревянного мола кристально чистая вода просматривалась на десятиметровую глубину. Там резвились рыбы самых разных оттенков и форм и никакого внимания не обращали на мой крючок. И вот наконец! Я вытащил красиво окрашенную прозрачную рыбку. Еще бы штук пять — и к ужину вполне достаточно. Желанное разнообразие в нашем меню!

Я снова забросил наживку и на всякий случай спросил островитянина, который ждал чего-то у конторы плантации, как бы он приготовил такую рыбу.

— Видите ли, господин, я бы такую рыбу вообще есть не стал, я вижу ее первый раз в жизни.

Я не рискнул принести рыбину домой. Пришлось бросить ее в море. Иди гуляй.

Начальник района Боб и в самом деле заботился о нас. В компенсацию за запрет подняться к кратерам Балби он решил устроить экскурсию вдоль восточного побережья на север от Вакуная. В качестве транспортного средства решили использовать трактор, который, на счастье, вчера вернулся в поселок. Его водитель по. лучил от Боба приказ останавливаться всюду, где я попрошу.

Это была не только компенсация, но и наказание за мою нескромность. Для трактора неважно, есть дорога, нет дороги, он преодолевает огромные камни, продирается сквозь нехоженые джунгли… Вместе с группой островитян я сидел на платформе, прицепленной к трактору, и задача у меня была одна — не откусить язык. Пока мы ехали, я успевал отмечать места, где мы остановимся на обратном пути, чтобы собрать образцы. Верный правилу в любых трудных обстоятельствах делать то же, что и местные жители, я, как и они, всю дорогу жевал сахарный тростник, чтобы не укачало. Через пару часов у меня начались страшные неприятности с желудком. Трудно сказать, что было тому виной: постоянная тряска, сахарный тростник или вонь, исходившая от воды в ручье. По пути мои провожатые надеялись пострелять голубей. Трактор несколько раз останавливался, мужчины с ликованием соскакивали с платформы и исчезали в джунглях. Раздавались выстрелы, и они возвращались с пустыми руками. Никаких голубей я вокруг не видел, но островитяне утверждали, что голуби есть. Один улетел прежде, чем они успели выстрелить, другого подстрелили, но не нашли в густых зарослях. И так продолжалось бесконечное число раз, но меня уже это не забавляло. Вечером по пути домой в одной деревушке мы увидели нечто, достойное внимания: кожу огромной змеи, наверное питона, растянутую на колышках. Островитяне сказали, что по дороге нам попадалось много змей, я же не видел ни одной.

На следующий день Боб пригласил нас на вечер, устраиваемый на плантации Нума-Нума. Собрались все белые из Вакуная и с соседних плантаций — человек десять. Две дамы были даже в длинных платьях. Не знаю, что выглядело комичнее: мои шорты и выцветшая майка или их длинные платья. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Мы посмотрели фильм, потом немного выпили. И вдруг Боб объявил, что у него что-то припасено для нас. Он достал небольшие коробочки с любительским фильмом. Так я, наконец, попал на гребень Балби с экспедицией вулканологов из Рабаула. Среди участников кроме Боба был и мой приятель Хеминг.

Энтузиазм, с которым Боб комментировал фильм, явно свидетельствовал о том, что этот начальник района в душе вовсе не полицейский, а натуралист, любитель приключений в самом лучшем смысле этого слова, человек, чуткий к природе и к здешним жителям.

В день, когда мы улетали из Вакуная, Боб летел вместе с нами в спортивном самолете, который вез нас на остров Бука, а его — в город Киету. Перевели его туда против воли, ему очень не хотелось покидать Вакунай.

11. Следы войны на каждом шагу. Гуадалканал

— Не знаю, не знаю, может, и взлетит. Я не думал, что с вами ребенок и такой огромный багаж.

С помощью нашего попутчика уговариваем молодого пилота-миссионера взять нас на маленький спортивный самолет. Это единственная возможность улететь из Вакуная. Наконец мы размещаемся, все в порядке, только как мы приземлимся? Под нами узкая полоска в джунглях, мы где-то на полпути между Вакунаем и расположенным севернее островком Бука. Все окно закрывает гигантский рюкзак, мне осталось только крохотное пятнышко, через которое я могу смотреть вниз. Посадочная полоса выглядит угрожающе, она вся в горбах. Внизу мигает огонек, и мы идем на посадку. Кто-то открывает дверь и с досадой спрашивает у пилота:

— Куда мне это положить?

— Вон на ту коробку, а рюкзак чуть в сторону. Вполне еще войдет.

Следующая фраза обращена ко мне:

— Не могли бы вы взять эту коробку?

У нас с Лидой на коленях по пирамиде разного багажа, между нами, под этой пирамидой, сидит Петя. Рюкзак, на нем ящик с образцами, а сверху коробки с яйцами. Моя рука, поддерживающая пирамиду, высоко у меня над головой. Здесь, в глухих джунглях, кто-то держит птицеферму и продает яйца, свою продукцию он вынужден отправлять самолетом. Нам это кажется удивительным.

Спустя полчаса опять приземляемся. Руки совсем одеревенели, кто-то нам помогает выйти, человек этот удивлен, обнаружив менаду нами и багажом ребенка.

Островок Бука, поросший лесом атолл, лежит у северного выступа Бугенвиля, от которого отделен узким проливом. Нам здесь предстоит переночевать. Устраиваемся вполне прилично. Китайский ресторанчик на главной и единственной улице служит одновременно и отелем, и магазином, и бюро путешествий.