— Что все к тому и шло, — отозвался тот. — Что нужно делать? МРТ мне нельзя.
— Я сказал, что я гений, а не идиот, — ответил Тони. — Для тебя отмечу, что эти слова — далеко не всегда синонимы. Поднимайся.
Тони освободил руку Баки и указал ему на красный круг в углу лаборатории.
— Вставай сюда, руки в стороны. Джарвис, быстрое сканирование, результаты на второй экран, а потом повтори подробно.
На втором экране появляются очертания скелета, четкие, как на рентгене, прочерченные серебристыми нитями. Каждая кость, каждое ребро и позвонок, опутаны белыми лучами, как паутиной.
— Господи, — говорит Тони. — Как? — он крутил проекцию так и эдак, приближая отдельно изображения суставов и позвоночника. — Гореть им в аду. Как вообще можно… выжить после этого?
У Тони сделалось по-детски беззащитное лицо, на котором проступила смесь ужаса и восхищения, но теперь уже не гением ГИДРЫ, а стойкостью человека, способного пережить подобное.
— Без анестетиков, — едва слышно произносит он. — Без… без возможности выбирать.
— Будто у меня сейчас есть такая возможность, — подал голос Баки. — Руки можно опускать?
— Что? — Тони посмотрел на него так, словно видел впервые.
— Руки, говорю, можно опустить или мне еще так постоять, пока ты…
— Опускай, — быстро сказал Тони. — На сегодня все, мне… мне нужно подумать. Проанализировать все. Беннер?
— Я остаюсь, — ответил на незаданный вопрос Брюс.
— Лэнг?
— Я тоже.
Доктор тоже коротко кивнула и подошла ближе к экрану. Баки молча взял Стива за руку, заставил отвернуться от чертова экрана и вывел из лаборатории, успевшей ему изрядно надоесть.
— И это только первый день, — сказал он, когда они зашли в лифт. Стив хмурился и смотрел на раскинувшийся под ними город. Кое-где уже загорались уличные фонари, а машин, казалось, стало еще больше. — Давай прокатимся? Или нет. Сейчас мы спустимся на свой этаж, пойдем на кухню и съедим там все, что найдем. А потом завалимся в кровать и… короче, я тебя оттуда не выпущу, пока ты не поменяешь выражение лица.
— Бак. Это все…
— … в прошлом, Стив. И пусть оно там остается. В конце концов, в настоящем от этого одни бонусы.
— Я бы предпочел, чтобы…
— А я нет. Я бы не хотел, чтобы ты, накачанный сывороткой по самые уши, видел, как я старею, дряхлею и, наконец, сдыхаю у тебя на руках. Это если бы мы оба выжили, если бы я не попал в лабораторию Золы и тоже не получил препарат, убивший до меня сорок пять человек, но отчего-то прижившийся во мне. Вот такой вот я эгоистичный мудак. Хочу быть с тобой. На равных. Настолько, насколько это вообще возможно.
— Я бы любил тебя и без всех этих, как ты выразился, «бонусов», — хрипло ответил Стив. — Господи, как представлю…
— Не представляй. Понимаю, художественное воображение и все такое, но… просто посмотри на меня. Я выжил, я черт подери, выбрался и — самое главное — я с тобой. Так, как никогда не мечтал быть. Оно, вот это последнее, стоило каждого сожженного нерва, Стив. Не отнимай это у меня своей жалостью.
— Это не жалость, Бак.
— Это именно она. У тебя лицо, как на похоронах. Врезать тебе, чтобы ты ощутил, насколько я жив?
— Лучше, — Стив, наверное, посмотрел на него как-то совсем уж жалостливо, потому что взгляд Баки потяжелел, будто он и вправду собирался ударить, — лучше поцелуй.
— Не здесь же, — Баки ухмыльнулся и окинул его оценивающим взглядом, — потому что то место, куда я хочу тебя поцеловать, на людях не показывают. Хватит со Старка потрясений, — Баки кивнул на камеру, притаившуюся под потолком и многозначительно облизал губы.
От этого длинного, нарочито медленного движения, у Стива внутри все перевернулось, и он почувствовал, как неудержимо, позорно краснеет, словно школьник, которого застали за чем-то неприличным.
— Таким ты мне нравишься больше, — фыркнул Баки. — Не дождутся, понятно? Они все не дождутся, чтобы я, добравшись до самой классной задницы по эту сторону Атлантики, лег и умер от осознания приключившихся со мной несчастий. Ясно?
Стив кивнул и на выходе из лифта едва заметно коснулся поясницы Баки. Просто чтобы осознать, что тот — не плод его больного воображения.