— А, ну тогда ладно. Хорошее будущее, почти все мечты сбылись. Лучше поздно, чем никогда. А что касается руки, то придется подождать, пока я все не вспомню.
— То есть… — начал Тони.
— То есть ты мне чем-то неуловимо не нравишься, мистер Старк, и я пока понять не могу, это первое впечатление или обоснованная жизненная позиция. И пока я это не выясню, никакие суперразработки СтаркИндастриз я себе в руку пихать не дам. Тем более за мои же собственные деньги.
— Технология ГИДРЫ — опасна.
— Разве? — поднял брови Баки. — Ну, тогда она опасна уже лет… семьдесят-семьдесят пять? Думаю, ничего глобального за пару недель не произойдет. Не хочу принимать решение, будучи частично недееспособным или как там называются всякие сумасшедшие, которые по закону не могут отвечать за себя и свои поступки?
— Баки, ты не сумасшедший, — вмешался Стив.
— Стиви, я тебя назначаю собственным опекуном, душеприказчиком, да хоть чертом лысым, можешь попытаться меня убедить лечь на стол прямо сейчас, но подумай — вдруг у меня есть причины не делать этого, но я о них забыл? И тебе не рассказал. Черт его знает, что было у меня в голове, когда я подпустил Старка к себе с молотком и зубилом и позволил ему закоротить меня настолько, что память отшибло. И если доводить до этого снова, я хочу трезво, со всем знанием дела взвесить все «за» и «против». А сейчас я этого сделать не могу. Прости.
— Я и не собирался тебя уговаривать.
— Если эта штука рванет, — подал голос Тони, — то я отказываюсь…
— И тут мы переходим ко второму номеру нашей программы, — перебил его Баки. — Мы едем домой, я и Стив, прямо сейчас, и твоя неплохая для пятидесяти лет задница будет в безопасности, идет?
— Ну и хамло, — Тони, казалось, был так удивлен тем, что Барнс вообще мог обратить внимание на его задницу, что начал возражать с опозданием: — Вам лучше остаться.
— Нет.
— Теперь я понимаю, кто из вас сверху, — задумчиво сказал Тони, понимая, что Стив не собирается спорить с Баки.
— О, только давай без шуточек про подкаблучников и прочую ересь, — поморщился Баки. — Господи, в веке, где телефон умещается на ладони, всех все равно не перестает волновать вопрос, кто кому подставляется.
— Мне все равно, кто кого в ваших отношениях, пока это не влияет на общую безопасность.
— Тони, — веско обронил Стив, нахмурившись. — Разговор сворачивает не туда. Мы едем домой, а потом к Ксавьеру, и пока Баки все не вспомнит, не будем ничего делать с его рукой
— Пришли мне счет за мебель, Старк, — сказал Баки, поднимаясь, — если я осилил покупку мотоцикла, на починку кровати как-нибудь наскребу.
— Все-таки происхождение ничем не вытравить, — с досадой сказал Тони.
— Бруклин, — ухмыльнулся Баки от дверей, — неискореним.
========== Часть 21 ==========
В гараже Баки только спросил, не относится ли Большой Бу к семейству танков, и, получив ответ, что нет, забрался на пассажирское сидение. Ехали молча — Баки рассматривал сильно изменившийся город, а Стив пытался отогнать смутное чувство тревоги. Ему вспоминались слова Баки: «…вдруг у меня есть причины не делать этого, но я о них забыл? И тебе не рассказал», и он думал, сколько же между ними этого несказанного.
Стив любил Баки. Тогда, в юности, как друга, нет, больше — как брата, которого у него никогда не было; сейчас — так, как вообще можно любить, и братская, человеческая составляющая этого чувства никуда не делась. Несмотря на легкость, с которой Баки сходился с людьми, на самом деле хорошо его знали немногие. Его считали шумным, болтливым, недалеким даже, но никто и понятия не имел, что в по-настоящему сложные, почти страшные моменты это все слетало с него, как шелуха.
Стив знал Баки так долго и хорошо, что ему с ним было легко. Он видел его грани — когда тот рисуется, стараясь казаться веселым и легким на подъем, когда специально старается казаться глупее, чем есть, а когда — просто, искренне валяет дурака. Стив именно поэтому никогда не верил ужимкам Старка, не принимал их за чистую монету и не относился всерьез к белоснежным улыбкам, не доходившим до глаз, напускной веселости и сарказму, потому что видел, как Баки за такой маскировкой прячет себя настоящего. Он мог часами нести чушь, чтобы окружающие не замечали его усталости и страха. Так было в голодные времена юности, когда они оба работали почти круглыми сутками. Баки тогда еле дышал от усталости и напряжения, но все равно, стоило поблизости оказаться кому-то третьему, как он включал режим «у меня все ОК», только чтобы избежать пристальных взглядов.
После плена Баки подолгу смотрел в одну точку, как сейчас смотрел в окно на огромные экраны и рекламные щиты, но стоило кому-то из ребят спросить: «Как дела, Бак?» как тот тут же начинал что-то рассказывать и зубоскалить, словно отгораживаясь пестрой ширмой ото всех. Первое время он включил в этот список и Стива, на все расспросы отвечая «все хорошо, мелкий», а потом часами сидел в карауле, почти не шевелясь. И тогда начинал говорить Стив.
Сейчас страшно было именно оттого, что Баки снова встанет на старые рельсы, загудит весело и беззаботно, и будет отстукивать одно и то же «все хорошо, все отлично». Стив не стал лезть к нему в Башне, потому что это было бесполезно. Баки чувствовал, что за ними все время наблюдают, и все уговоры и расспросы наткнулись бы на стену из того же «все ОК».
Баки был настоящим только в их комнате и сразу после приступа. Ему было страшно. Страшно узнать о себе что-нибудь ужасное, страшно ничего не вспомнить, сделать глупость, облажаться, сглупить. В Башне он был на чужой территории, на минном поле, и вел себя соответственно. Баки, помнивший себя полностью, не утруждался маскарадом, защищаясь по-другому — он просто никого к себе не подпускал. Рубил на корню все попытки приблизиться одним лишь взглядом. И это было еще одной причиной в длинном списке, почему Стив не любил Башню — Баки в ней переходил в режим глухой обороны. Чуть-чуть приоткрылся он только в утро их небольшого каминг-аута, да и то Стив не мог поручиться, что в этом он не пошел навстречу его желаниям.
— Как ты на самом деле?— спросил Стив, как когда-то спрашивал в караулах, устав рассказывать очередную ничего не значащую историю о тетушке Анне, разводившей кур в Висконсине.
Баки, не поворачивая головы, ответил:
— Хреново, но могло быть хуже. Шесть из десяти, если десять — падение в пропасть.
— Голова болит?