Стив разделся, по привычке аккуратно складывая одежду, и обнял Баки со спины, устраиваясь рядом. Тот тут же перевернулся, навалился сверху, вжался в Стива, горячий и тяжелый, уткнулся губами в шею и задышал тихо-тихо, нечеловечески редко, будто привык подолгу обходиться без воздуха.
Стив позволил себе скользнуть в сон, усталость навалилась разом, и ее тяжесть не была такой приятной, как тяжесть тела Баки рядом. Под веками поплыли разноцветные круги, и Стив провалился сразу глубоко, в блаженную темноту без сновидений и чувств, будто умер ненадолго.
Чтобы проснуться от того, что правый бок начал замерзать, а в кровати стало пусто. Оглядевшись, он обнаружил, что уже почти ночь, значит, он проспал не меньше восьми часов, что само по себе было много, а если учесть, что он не заметил, как ушел Баки, то вообще выходило за рамки нормы.
Поднявшись, Стив быстро натянул штаны и футболку, обошел квартиру. Баки не было нигде, даже в шкафу (туда он заглянул в последнюю очередь). Впрыгнув в кроссовки и набросив куртку, он взял ключи от квартиры, но замер на самом пороге, вспоминая. Баки-солдат мог пойти куда угодно, но вот Баки из его детства совершенно точно выбрал бы одно-единственное место. И начать нужно было именно оттуда.
Положив ключи на место, Стив открыл дверь, ведущую к черному ходу и вышел на пожарную лестницу. Он редко бывал здесь, но все-таки следил за тем, чтобы задняя дверь хорошо открывалась на случай непредусмотренного тактического отступления — военные привычки было не вытравить ничем, да он и не пытался.
Тихо поднявшись на самый верхний этаж, Стив подтянулся на руках и оказался на крыше. Чуть поодаль он заметил красный тлеющий кончик сигареты и ощутил запах дыма. Баки был там.
Стив опустился рядом с ним, плечом к плечу, и молча посмотрел на засыпающий город. Баки тоже не спешил нарушать условную тишину, лишь прикурил новую сигарету от той, что дотлела почти до фильтра.
— Помнишь тетю Мэри? — спросил Стив. — Ту, у которой было три кота. Толстые такие?
Баки тихо хмыкнул и ничего не ответил, да Стиву это и не было нужно. Точно так же он находил Баки во время караулов и говорил, говорил, пока тот не начинал отвечать, не выбирался из тьмы, в которой бродил, глядя невидящими глазами прямо перед собой.
— Одного звали Рокфеллер, и он был толще всех котов, которых я видел после. А ведь сейчас для котов есть специальный корм, который…
— Поцелуй меня.
Стив оборвал себя на полуслове и коснулся горьких от дыма губ. Баки ответил сразу — жадно, будто боялся, что его оттолкнут.
— Я хотел этого каждый раз, как ты заводил бесконечные истории про тетушек и дядюшек. Смотрел на твои губы и думал — что, если сказать? Попросить? И каждый раз трусил, боялся потерять то, что есть. У тебя была Картер, а у меня был только ты — друг, которого просить о таком было неправильно. И хоть мне не нравилась твоя королева Виктория, объективно она была великолепна. Я просто… не хотел делиться тобой. Ни с кем. Пару раз я чуть не сказал это вслух, но потом вспоминал, каким пьяно-счастливым ты от нее возвращался, и… не смог и рта открыть. И Картер тут ни при чем, дело было в тебе.
— Я не знал, что есть путь короче. К тому, чтобы расшевелить тебя, — улыбнулся Стив в волосы Баки. — Думал, что знаю тебя, а оказалось — ничуть.
— Ты просто был чистым, правильным, тебе и в голову не могло прийти, что я…
— Просто я дурак и слепец, Баки.
— Просто я грязнее, чем ты мог предположить. Теперь я точно это знаю. Но не могу, не хочу отказываться от тебя.
— Я тебя никуда не отпущу, что бы ты о себе ни вспомнил. Ты мой. Любой. Весь. Расскажи мне, Бак. Не держи это в себе.
— Я не настолько сошел с ума, чтобы валить это на тебя. Это просто случилось, это уже закончилось. Я выжил. Я здесь, у меня есть ты. У меня есть мотоцикл, куча оружия и ты. Чего можно еще желать?
— Забыть?
— О таком нужно помнить, чтобы ценить каждый глоток неотравленной воды, каждую порцию вкусной еды, сон, воздух, жизнь. Я не хочу забывать, во что мне обошлись свобода и долголетие.
— Не отталкивай меня.
— Никогда, — Баки обнял его крепче. — Я плакал. Поначалу, во сне. Мне снилось, что мы купаемся в океане. Ты тонкий, как тростник, а вода голубая-голубая, как твои глаза. Я плыву за тобой, а ты тонешь, тонешь, и мне не дотянуться. Тогда они стали замораживать меня. Я перестал видеть сны. Но все равно, когда долго был вне своего хрустального гроба, вспоминал. Урывками. Всегда только тебя. Я остался — условно — человеком, потому что вспоминал, что ты считал меня таковым. У оружия не бывает привязанностей, а у меня была. Значит, я не совсем… не до конца, понимаешь?
— Да. Прости меня, Бак.
— Прекрати. Я везунчик, верно? Я чертов счастливчик, потому что выбрался из этого дерьма и сумел наскрести в себе сил, смелости и человечности для того, чтобы найти тебя. Измазал тебя своим… собой. Наверное, я не прав и так не честно, эгоистично, но я не могу, физически не могу быть отдельно.
— Ты правильно поступил. Если бы я только мог сделать так, чтобы тебе не пришлось…
— Не бери в голову, — преувеличенно бодро перебил его Баки. — Идем, ты замерзнешь, не лето все-таки.
— Мне сейчас проблематично замерзнуть, но ты прав. Идем.
— Кто-то обещал чай с бутербродами.
— Кто-то уснул раньше.