— Идем, он никуда не денется. Надо поспать, завтра прокатимся.
Баки привычно перехватил у Стива тяжелую сумку, будто тот до сих пор был хилым заморышем, и пошел за ним, постоянно оглядываясь на мотоцикл.
Квартира явно давала понять, что сборы были поспешными: на диване в гостиной валялась домашняя одежда Баки, кровать в спальне была перепахана вдоль и поперек, на столе стояли чашки с присохшим к стенкам чаем, а во второй спальне, переведенной в разряд оружейной, открытый шкаф светил полупустыми полками.
— Уютно, — слабо улыбнулся Баки. — Я когда-то спал отдельно?
— Да, первое время. Сделай чай, я перестелю постель.
— Что мы на ней делали?
— Опаздывали, — улыбнулся Стив. — Никогда не мог тебе отказать. Ни в чем. Вот и сейчас мы тут, вместо того, чтобы…
— Мы дома, а не в террариуме, и это главное.
Баки кинул сумку в углу «оружейной» и подошел совсем близко.
— Ты рад, что все так? Нет, не то, — он стоял рядом, но не прикасался, — ты счастлив? Тебе хорошо со мной? С вот таким.
— С каким? — Стив погладил его по щеке и вопросительно посмотрел в глаза.
— С таким, без парадных красочных перьев. Отчего-то мне кажется, что за годы в ГИДРЕ я поистерся, посерел и стал тусклым, как затертый пятицентовик, который слишком долго был в обращении.
— Я никогда не обращал внимания на твою показушность, Баки. Я люблю тебя настоящего.
— Ты меня настоящего не знаешь, — Баки отошел на несколько шагов, чтобы видеть Стива полностью. — И я надеюсь, что это так и останется. Я постараюсь быть лучше, чем есть. Для тебя.
Он ушел на кухню, чтобы через минуту спросить:
— Ни плиты, ни чайника, что я должен тут сделать, мелкий?
Стив сжал переносицу и пошел к нему.
— Меняемся, ты застелешь постель, белье в шкафу на самой верхней полке, а я сделаю чай и бутерброды.
— Меняемся — это хорошо, — привычно натянул маску Баки, но она тут же сползла с него: — Я тебя люблю. Я помню, как мне сказали, что тебя нет. Лучше бы я умер. Я готов был умирать сотни раз, но зная, что ты жив. Они мне газету показали. Я тогда… не делай так больше. Не раньше меня. Не раньше, чем убедишься, что я мертв и не воскресну, а лучше для верности отруби мне голову. Я больше не хочу жить в мире, где нет тебя. Что угодно, только не это.
Стив сгреб его, прижал к себе и долго не мог отпустить, заново переживая его смерть там, в ущелье.
— Хорошо, — наконец, смог выдохнуть он. — Обещаю. Снова.
— Значит, я уже об этом просил. Не так уж много и поменялось, значит.
— Для меня вообще ничего не изменилось, Бак.
Баки отодвинулся и долго, пристально смотрел ему в глаза.
— Мне очень повезло в жизни. Повезло, несмотря ни на что. Я хочу, чтобы ты помнил, что я счастливчик. Ты делаешь меня таким. Какую бы грязь я ни жрал, ты все равно отчего-то… любишь меня, — с удивлением произнес он.
— Да.
— Делай чай, я пойду, пока на меня опять не нашло. За что точно могу быть благодарен красным и ГИДРЕ, так это за то, что научили вовремя затыкаться. Полезный навык.
— Баки…
— Пьем чай и заваливаемся в постель, мелкий. Все потом, голова раскалывается, в глаза будто песка насыпали. И мне отчего-то кажется, что стоит задремать, мне на голову опять выльется бочка дерьма. Давай не оттягивать неизбежное.
Когда Стив заглянул в спальню, Баки уже спал, натянув на голову простыню и свернувшись в тугой клубок на самом краю широкой кровати. Эта поза была так похожа на ту, которую принимал он сам, когда его когда-то в юности пинали ногами, что сердце в который раз болезненно сжалось. Баки, которого он знал в этом веке, поначалу спал на спине, вытянув руки по швам, а когда они стали спать вместе — тесно прижимаясь, оплетая Стива собой, будто боялся потерять. Заснуть с ним, а проснуться где-то еще.