— Нет. А что — у него шишка?
— Да. На носу. Его отправили в Анкару. В больницу.
— Кто это сказал?
— Тюремщик сказал. Нашему Муртазе-по-уши-в-дерьме.
— Вот еще беда на мою голову!
— Шишка оказалась зловредная. Вот ему и оттяпали.
— Что оттяпали?
— Весь нос.
— Неужто так?
— Так.
— Вот горе-то какое!
— Сделали укол, усыпили и оттяпали. Чтобы болезнь дальше не пошла, понимаешь? На ухе вскочит — ухо отхватят, на руке вскочит — руку отхватят. Потому как шишка зловредная. Ты небось слышала о такой болезни.
— Что ты несешь? Ты, часом, не рехнулся?
— Я-то тут при чем? По всей деревне разговор идет.
— Несчастье-то какое! Что же мне теперь делать, куда пойти?
Привязав теленка к боковине лестницы, Эсме подошла к матери.
— Что случилось, мамуля? — спросила она с тревогой.
— Горе, беда! — рыдала Дженнет. — Нашему папочке нос отрезали.
Заголосила и Эсме.
— Ах, папочка! Бедный папочка!
— Да замолчи ты, — прикрикнул на девочку Ибрагим. — А ты, аба, успокойся. Перед чужими людьми стыдно.
— Плевать я на них хотела.
— Надо бы тебе сходить, порасспросить, аба…
Дженнет вытерла слезы краем покрывала.
— Скажи, Ибоч. Этот Муртаза-по-уши-в-дерьме сам видел твоего зятя?
— Нет, джаным. Он ходил сажать деревья и на обратном пути спросил у тюремщика: «Как там наш Бедирхан?» Тот ему все и разобъяснил.
— Не реви, Эсме, — сказала Дженнет. — Отнеси подойник наверх, а теленка отвяжи: пусть покормится, вымя пососет. Да присмотри за детьми. А я пока сбегаю, потолкую с Муртазой.
Эсме, вся в слезах, выполнила все, что велела ей мать, и поднялась наверх. Между братишками шла потасовка. Она разняла их и принялась вытирать и мыть младшего — Фейзуллаха, который успел обмараться.
— Может, и мне с тобой? — вызвался Ибрагим.
— Пошли. Вдвоем-то оно веселее. Скоро ночь.