Суворин улыбнулся.
— Если вам в любом случае придется прожить эти полгода здесь, какая разница, где вы будете находиться? Оставайтесь лучше тут, Виринея. Мне очень интересно посмотреть, на что еще вы способны, и насколько ваша магия сильнее нашей науки. Обещаю, я не буду вас третировать. Я человек цивилизованный, поэтому категорически против рабства в любом его проявлении. Неделю — другую понаблюдаю и отпущу вас, куда захотите.
Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами. В них светился такой восторг, словно я и правда была сказочной рыбой, выловленной в море-океане.
Возможно, Суворин искренне верил в то, о чем говорил, зато я не верила ему ни капли. Антон Егорович тоже когда-то обещал меня освободить, но стоило выполнить пару-тройку его желаний, как он тут же взял свои слова обратно.
Человек ненасытен. Окунувшись в чашу с золотом, он будет возвращаться к ней снова и снова. Будет грести его двумя руками, даже если нагреб столько, что не сможет это унести.
Нет, Филипп меня не отпустит. До тех пор, пока я не уйду от него сама.
Утром меня разбудил запах: в воздухе тонко и аппетитно пахло свежими блинчиками. Удивленная до глубины души, я выбралась из кровати и поспешила в кухню.
Там мне открылась потрясающая картина: Суворин, бодрый и наряженный в мой сиреневый фартук, стоял у плиты и ловко переворачивал на сковороде пухлые румяные оладьи. Рядом с ним находилась тарелка, в которой лежала целая горка таких же румяных красавцев.
— Доброе утро, — сказал Суворин, заметив меня.
— Доброе, — кивнула я. — Что это вы делаете, Филипп?
— Завтрак, — невозмутимо ответил тот. — Вы любите оладьи? Блины, к сожалению, я печь не умею. Они у меня почему-то получаются резиновыми.
Я удивленно хлопнула ресницами.
— Что-то не так, Виринея?
— Нет, все отлично, — я неуверенно улыбнулась. — Просто я в первый раз вижу мужчину, который умеет готовить.
— Видимо, вам попадались исключительно криворукие лентяи.
Как сказать. Антон Егорович был свято уверен, что приготовление пищи — дело исключительно женское, а мои брат и отец этим не занимались в принципе, вместо них у печи обычно стояли слуги. Честно говоря, я и сама научилась готовить только здесь, на Земле. На родине я ни разу не задавалась вопросом, откуда на моем столе появляется еда.
— Я смотрю, вы только проснулись, — заметил Суворин. — Умывайтесь, и возвращайтесь сюда. Оладьи как раз будут готовы.
Я вернулась в кухню через десять минут. К этому времени были готовы не только оладьи, но и сладкий ароматный чай.
— Виринея, я могу называть вас на ты? — спросил Филипп, когда мы приступили к завтраку.
— Конечно.
— Тогда меня тоже можно звать по-простому. Я, кстати, хочу задать тебе вопрос. Хотел спросить еще вчера, но почему-то забыл.
— Спрашивай.
— Сколько желаний ты можешь исполнить?
— Столько, сколько тебе надо.
— Да? А если я буду загадывать их по десять штук в день?
— Загадывай хоть по сорок. Главное, чтобы они были мне по силам.
— Ах да, тебе ведь подвластно не все. Про Луну с неба я помню. Что еще?
— Ну, — я взяла чашку и сделала из нее глоток, — я не могу воскресить умершего человека. Не могу заставить кого-то тебя полюбить. Вызвать симпатию — пожалуйста, но любовь — нет. Еще я не могу создать из воздуха какую-либо вещь. Вернее, могу, но тогда это будет просто иллюзия.
— То есть, если я попрошу наколдовать мне мороженое, ты этого не сделаешь?
— Нет. Зато я способна его размножить. Если ты дашь мне эскимо, я сделаю из одной порции две, три или десять, в зависимости от того, сколько тебе нужно. Антон Егорович любил так «играть» с деньгами. Он давал мне пятитысячную купюру, а я возвращала ему двести таких же банкнот.