Мы вошли.
Внутри храм оказался ещё больше, чем снаружи. Огромный зал, своды которого терялись в темноте. Колонны — массивные, квадратные, покрытые резьбой — стояли в два ряда, уходя вглубь. Пол был выложен каменными плитами, гладкими и холодными. Под ногами гулко отдавался каждый шаг. Факелы едва разгоняли мрак — свет дрожал, метался по стенам, и от этого казалось, что храм дышит.
Я поднял факел выше и посмотрел на стены. Барельефы. Они шли сплошной лентой — выдолбленные в камне, грубые, но выразительные. Не отдельные картины, а последовательность. Как будто кто-то взял текст и перевёл его в изображения.
Я подошёл ближе. Волнистые линии, бегущие друг за другом. Возможно вода. Рядом — дерево, раскидистое, с пышной кроной. Дальше — что-то похожее на огонь: острые языки, взметнувшиеся вверх. Потом — две фигуры, стоящие друг напротив друга. Одна большая, мохнатая. Вторая — тонкая, с длинной шеей и вытянутой мордой. Они стояли, повернувшись друг к другу, и между ними — волнистая линия, соединяющая их.
— Это похоже на разговор, — пробормотал я.
— Что? — Катур подошёл, встал рядом.
— Вот здесь. Две фигуры. Между ними линия. Как будто они говорят. Или обмениваются чем-то.
Катур наклонился, разглядывая. Потом покачал головой.
— Не знаю. Я такого не видел. Они как будто идут друг за другом. Один, потом второй, потом третий. Как рассказ.
— Именно, — кивнул я. — Это не просто рисунки. Это текст. Только вместо букв — образы. Если бы мы знали, что значит каждый, возможно могли бы прочитать.
— А вы можете? — спросил он.
Я открыл профиль, проверил вкладки. Никакой подсказки. Всё как обычно.
— Нет, — признался я. — Пока не могу.
Мы двинулись дальше. Барельефы продолжались. Круги, спирали, линии, пересекающиеся под странными углами. Ни я, ни Скарлинги не могли разобрать, что это значит. Иногда попадались знакомые символы — те же вода, — но в основном стены были покрыты чем-то чуждым, непонятным.
— Вода — это жизнь, — сказал один из Скарлингов, старый, с седой шерстью. — У нас так говорят.
— А дерево? — спросил я.
— Дерево — это дом. Или кров. Или... не знаю. По-разному.
— А огонь?
— Огонь — это смерть. Или очищение. Зависит от того, с какой стороны смотреть.
Я кивнул. Это уже что-то. Но этого мало. Слишком мало, чтобы понять, что здесь написано.
Мы прошли ещё несколько залов. Пустых, тёмных, с теми же колоннами и барельефами. Ничего. Ни ловушек, ни сокровищ.
А потом вышли в другой зал.
Этот отличался от остальных. Меньше, но выше. Свод уходил куда-то вверх, теряясь в темноте. А посреди зала, на массивном каменном пьедестале, стояла статуя.
Я подошёл ближе. Женщина. Человеческая. Одежда — длинная, струящаяся, похожая на римскую тогу, с глубокими складками, выточенными в камне. В руках — посох, увитый каменными цветами. Розы, лилии, что-то ещё — не разобрать. Лицо статуи было разбито. Кто-то ударил по нему чем-то тяжёлым, и теперь вместо лица — лишь выщербленный камень. Только угадываются очертания скул и подбородка.
На пьедестале — табличка. Каменная, гладкая. Когда-то на ней были буквы. Но кто-то выцарапал их. Грубо, глубоко, с остервенением. Я провёл пальцами по бороздам. Ничего не осталось. Ни следа.
— Кто это? — тихо спросил Катур.
— Если бы я только знал — ответил я.
Скарлинги столпились вокруг, разглядывая статую. Кто-то потянулся к посоху, но Катур рыкнул, и тот отдёрнул лапу.
— Не трогать. Мало ли.
Я обошёл статую. И за ней, в тени, у самой стены, заметил проход. Неприметный. Тёмный. Лестница, уходящая вниз.