И эта стена двинулась на них.
Первые ряды сомкнулись. Мечи ударили по щитам Скарлингов. Лязг стоял такой, что закладывало уши. Медведи держались, сколько могли. Кто-то успевал ударить в ответ. Но солдаты были свежими, сытыми, здоровыми. А Скарлинги — измождёнными, больными, умирающими.
Один за другим они падали.
Старый Скарлинг с седой шерстью — тот, что первым шагнул вперёд, когда Друм произносил речь, — принял удар на щит, но не удержался. Меч легионера рассёк ему плечо, потом второй удар пробил грудь. Он рухнул на колени, посмотрел на своего убийцу и улыбнулся — кровавой, страшной улыбкой. А потом упал лицом вниз.
Молодой Скарлинг, почти подросток, с ещё мягкой шерстью, пытался оттащить раненого товарища. Легионер догнал его и ударил в спину. Парень вскрикнул и затих.
Скарлинг, у которого вместо левой лапы была культя, дрался правой, держа топор. Он успел разрубить одному солдату шлем, второму — плечо. Но третий пронзил его копьём. Он осел на камни, всё ещё сжимая топор.
Друм видел всё. Каждую смерть. Каждое падение. И ничего не мог сделать. Он был в центре, он рубился, он убивал. Топорик в его лапе мелькал, как молния. Он пробивал доспехи, ломал щиты, крушил шлемы. Один легионер упал от его удара, второй, третий. Но их было слишком много.
— Держать! — кричал Друм, хотя уже понимал, что это ненадолго. — Держать проход!
Он оглянулся. За спиной, в глубине ущелья, ещё шли беженцы. Женщины, дети, старики. Они ещё не все успели уйти. Если он отступит сейчас — их перебьют.
Он снова бросился в бой.
Слева от него Скарлинг по имени Гром — здоровяк, который когда-то мог голыми лапами гнуть железо, — схватил легионера за ногу и повалил. Но второй солдат ударил Грома мечом по голове. Здоровяк обмяк.
Справа — двое братьев, почти неотличимых друг от друга, — дрались спина к спине. Один упал, второй зарычал и бросился на убийцу, но его пронзили сразу трое.
Друм рубился. Он уже не считал, сколько врагов убил. Он просто бил. Бил, пока в лапе держался топорик. Бил, пока в груди горела ярость. Бил, потому что больше ничего не оставалось.
Ярость. Она пришла не сразу. Сначала это было просто отчаяние — глухое, холодное, сковывающее движения. Но с каждой смертью, с каждым падением сородича, с каждой каплей крови, что впитывалась в сухую землю Скалистого Предела, отчаяние превращалось во что-то иное. Горячее. Тёмное.
Друм почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Как будто плотину, которую он сам возводил годами, прорвало. Гнев хлынул в кровь, обжигая вены, наполняя каждую мышцу чужой силой. Он ударил — и легионер отлетел на несколько шагов, врезавшись в скалу. Он ударил снова — и доспех на груди второго солдата смялся, как бумага. Топорик в его лапе вдруг стал крошечным, неудобным, чужим. Рукоять выскользнула, и Друм, не глядя, отбросил его в сторону.
Когти. Они выросли. Медленно, с хрустом, разрывая кожу на кончиках пальцев. Длинные, чёрные, изогнутые, как у древних предков, которые голыми лапами разрывали бронированных тварей в забытых локациях. Друм сжал кулак — и когти вошли в ладонь, брызнула кровь. Но он не почувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Кроме ярости.
Солдаты Второго легиона, закованные в чёрную сталь, вдруг показались ему маленькими. Нет, не показались. Они действительно стали меньше. Или это он стал больше? Друм не знал. Он не думал об этом. Он просто двинулся вперёд.
Первый легионер попытался достать его мечом. Клинок рассёк воздух — Друм даже не попытался уклониться. Меч ударил в плечо, скользнул по шерсти, оставив глубокую борозду. Кровь брызнула, но Друм не замедлился. Он схватил солдата за шлем, сжал — и сталь лопнула, как ореховая скорлупа. Второй удар — когти вошли в сочленение доспеха на груди, разрывая металл и плоть под ним. Легионер захрипел и обмяк.
Второй бросился сбоку, целя копьём в горло. Друм поймал древко лапой, дёрнул — солдат полетел вперёд, прямо навстречу когтям. Один взмах — и голова в шлеме покатилась по камням.
Третий, четвёртый, пятый. Они набегали, как волны на берег. Друм разрывал их. Когти проходили сквозь доспехи, как нож сквозь масло. Он хватал солдат за руки, за ноги, за головы — и рвал. Кровь заливала его шерсть, стекала по морде, капала с клыков. Он не рычал. Только дышал — тяжело, глубоко, будто каждый вдох давал ему новую силу.
Удар меча — по спине. Друм даже не обернулся. Просто махнул лапой назад, и нападавший отлетел, разорванный пополам. Удар копья — в бок. Копьё сломалось о его шкуру. Друм схватил древко, вырвал его из рук солдата и, перехватив, вогнал обратно — в того же солдата.
Он не замечал ран. Их было много — глубоких, кровоточащих, но он не чувствовал их. "Ярость Скарлинга", древний дар его предков, пробудился в нём.
Солдаты начали отступать. Те, кто ещё стоял, пятились, выставив перед собой щиты. Их ряды смешались. Дисциплина, которой они славились, трещала по швам. Друм шёл на них, и с каждым его шагом земля дрожала. В их глазах, — он был огромен. Нет, не так. Он был не просто огромен. Он был воплощением их страха.
Один из легионеров — молодой, с дрожащими руками — выронил меч. Друм схватил его за горло, приподнял над землёй. Солдат хрипел, дёргался, но когти уже сомкнулись. Раздался хруст. Друм отбросил тело в сторону, даже не посмотрев, в его сторону.
Он заревел. Долго, страшно, так, что скалы задрожали.
Сразу после этого, послышался звук рога. Протяжный, низкий, раскатившийся над ущельем, как приговор. Солдаты Второго легиона — те, кто ещё стоял на ногах, — будто только этого и ждали. Они развернулись и побежали. Организованно, быстро, не оглядываясь. Чёрные доспехи мелькали в свете факелов, удаляясь в сторону лагеря. Враг отступал.
Друм стоял, покрытый кровью — своей и чужой. Она заливала его шерсть, стекала по морде, капала с когтей. Он смотрел на убегающего врага и не мог поверить в то, что видит. Они бежали. От него. От одного-единственного Скарлинга. Новая волна ярости накрыла его — горячая, ослепляющая. Он хотел сделать шаг. Хотел броситься следом. Догнать. Разорвать. Заставить заплатить за каждого.
Но ноги не слушались. Друм пошатнулся. Силы, которые только что переполняли его, хлынули прочь, как вода из пробитого сосуда. Он почувствовал, как тело становится тяжёлым. Как когти втягиваются обратно, оставляя после себя ноющую боль в пальцах. Как шкура, только что горевшая огнём, покрывается липким холодным потом.
Он сделал ещё один шаг — и рухнул.
Солдат в ущелье к этому моменту уже не было. Беженцев тоже не было видно — либо все успели спастись, либо последние уже заходили на Туманные Тропы. Те, кто выжил, — а таких было немного, десятка два, не больше, — поспешили в сторону ушедших. Четверо из них отделились. Самые крепкие. Они подошли к Друму, переглянулись без слов и подняли его. Осторожно, но быстро. Неизвестно, выживет ли он. Но они были обязаны попытаться. Просто обязаны.