— Да у тебя сотряс по-любому. Бесполезно тебя сейчас спрашивать, — отмахнулся Макс, и в его голосе зазвучали знакомые командирские нотки. — Короче, так: дотащу я тебя до машины, и гоним в больничку.
Это прозвучало настолько безапелляционно, что я даже не стал спорить. Да и сил на споры уже не было. Последние крупицы адреналина, что держали меня на ногах, утекали, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя только липкую, вязкую усталость и тупую, монотонную боль во всём теле.
Макс подхватил меня под руку — крепко, но аккуратно, явно стараясь не задеть ноющие рёбра, — и потащил на выход из перехода. Подниматься по ступенькам было сущим испытанием: каждая ступенька отдавалась где-то в позвоночнике, и я пару раз едва не запнулся. Но Максим держал надёжно, не давая завалиться.
На парковке нас уже ждал его чёрный джип на высокой посадке — настоящий танк, а не машина. Макс открыл заднюю дверь, аккуратно, словно мешок с хрупким грузом, загрузил меня на сиденье и даже пристегнул. Я хотел было сказать, что сам справлюсь, но язык ворочался с трудом, и из горла вырвалось только невнятное мычание.
Джип мягко тронулся с места. За окном поплыли огни ночного города — размытые, дрожащие, сливающиеся в сплошные полосы. Адреналин окончательно схлынул, и на его место пришла свинцовая, всепоглощающая усталость. Веки налились тяжестью, звуки стали далёкими и глухими. Я ещё слышал, как Макс кому-то звонил по громкой связи, что-то говорил про больницу, но слов уже не разбирал. Меня накрыло мягкой, тёмной волной, и я провалился в сон.
Проснулся я уже в палате.
Яркий солнечный свет бил в окно напротив койки и падал прямо мне на лицо — тёплый, настойчивый, пробивающийся даже сквозь закрытые веки. Я поморщился и нехотя разлепил глаза. Белый потолок. Белые стены. Запах медикаментов, хлорки и чего-то ещё — того самого больничного запаха, который ни с чем не спутаешь. Где-то в коридоре приглушённо переговаривались медсёстры.
Не без труда я восстановил в памяти вчерашние похождения. Да уж, попил пивка, называется. От одной мысли о вчерашнем вечере желудок скрутило — то ли от голода, то ли от запоздалого осознания, насколько близко я был к тому, чтобы моя история закончилась прямо там, на грязном кафеле.
Каждое движение в теле отдавалось глухой, тягучей болью. Она была не острой — скорее тупой, разлитой повсюду, словно меня пропустили через промышленную стиральную машину, а потом не удосужились как следует разгладить. Я попытался приподняться на локтях, и рёбра тут же напомнили о себе: левое прострелило так, что я невольно зашипел сквозь зубы. Шея затекла — видимо, спал в неудобной позе. Правое плечо ныло. Невероятным, почти непреодолимым искушением было прямо сейчас включить регенерацию, чтобы вся эта боль схлынула разом, чтобы тело снова стало лёгким и послушным. Я даже на мгновение прикрыл глаза, представляя, как энергия разливается по венам тёплой волной, как зарастают синяки, как...
Нет. Не сейчас. Энергии и так осталось в обрез. Тратить драгоценные единицы на синяки — непозволительная роскошь. Потерплю.
Я осторожно повертел головой, осматривая палату. Одноместная. Чистенькая, светлая, с большим окном, выходящим на утопающий в зелени больничный дворик. На стенах — никаких облупившихся советских обоев, никаких ржавых подтёков. В углу тихо гудел кондиционер. Прямо надо мной — современный монитор. Всё дышало той особенной, ненавязчивой дороговизной, какую встретишь разве что в частных клиниках.
Рядом со мной, на прикроватной тумбочке, аккуратной стопкой лежала моя одежда. Я сразу заметил знакомую фланелевую рубашку — ту самую, которую я вчера скрутил в грязный рулон и таскал под мышкой. Сейчас она была чистая, выглаженная и сложенная аккуратным конвертом поверх остальных вещей. Джинсы — отстиранные, без единого следа вчерашней глины. Даже кроссовки стояли под тумбочкой, тщательно вымытые. Вот это сервис. Я лежал в больницах не так уж часто — пару раз за всю жизнь, — но почему-то не припоминал, чтобы всё было настолько чинно и благородно. Да и вообще: принять пациента посреди ночи, без направления, без предварительной записи... На умирающего я вроде не походил. А в любом другом случае ночью обычно отправляют дежурить в приёмный покой до утра. Может, Макс забросил меня в какую-то частную клинику? С него станется.
Рядом со стопкой одежды на тумбочке лежал мобильный телефон. Я уже было потянулся к нему, чтобы набрать Макса и выяснить, куда именно меня занесло, но не успел. Дверь в палату мягко, почти бесшумно отворилась, и в неё вошёл немолодой врач в белоснежном, тщательно отглаженном халате. Ему было лет шестьдесят с небольшим, может, чуть больше. Седая, аккуратно подстриженная бородка клинышком, очки в тонкой золотой оправе, спокойные, внимательные глаза. Двигался он неторопливо, с той особенной, располагающей степенностью, какая бывает у очень опытных докторов, повидавших на своём веку всякое.
— О, вы уже проснулись. Доброе утро, я полагаю, — произнёс он спокойным голосом с лёгкой, приятной хрипотцой. От него пахло дорогим табаком и каким-то старомодным одеколоном.
— Доброе, — неуверенно ответил я.
— Не стоит так переживать, — он слегка улыбнулся, заметив моё замешательство. — Я друг Виктора Сергеевича. Он мне вчера позвонил и попросил помочь по старой дружбе. Вы сейчас в моей клинике, так что можете ни о чём не беспокоиться и спокойно отдыхать. Вообще я зашёл за анализами — думал, вы ещё спите, сделал бы всё по-тихому да и ушёл.
Если не ошибаюсь, Виктором звали отца Максима. Виктор Сергеевич. Я видел его всего пару раз — крепкий, подтянутый мужик с военной выправкой и цепким взглядом. Он тоже вроде как был связан с военной службой, но я никогда особо его об этом не расспрашивал. Макс вообще не любил говорить про отца. И вот, значит, стоило мне попасть в переделку, как этот самый загадочный Виктор Сергеевич мгновенно организовал частную клинику по звонку.
Где-то глубоко внутри заворочалось неприятное чувство. Я никогда не любил быть у кого-то в долгу. А здесь — судя по обстановке — долг вырисовывался немаленький.
— А лечение... — начал было я.
— Насчёт этого тоже можете не переживать, — мягко перебил меня врач, останавливая мой вопрос на корню. — Мы с Виктором Сергеевичем уже всё обговорили. Да и у вас, прямо скажем, не самый серьёзный случай. Множественные ушибы, небольшое сотрясение — и всё на этом. Недельку полежите, отдохнёте, подлечитесь, и можно выписывать.
Он поправил очки и добавил уже тише, словно размышляя вслух:
— Хотя, признаться, думалось мне, будет намного хуже. Когда Максим приехал и рассказал, что произошло... Это, знаете ли, не шутки. Но, видимо, вам очень повезло. Отделались, так сказать, лёгким испугом.
— Да уж... лёгким...
Неприятное чувство внутри окрепло и окончательно оформилось в отчётливое, тяжелое осознание: раз с меня не трясут денег, значит, их уже кто-то заплатил. Лечение в частной клинике почему-то не казалось мне дешёвым. Да я, честно говоря, даже не представлял, сколько оно может стоить, — потому что ни разу в таких клиниках не лежал. Но, судя по качеству обслуживания, по окружающей обстановке, стоит всё это немало. Очень немало.
Я, конечно, был благодарен Максу. Искренне благодарен. Но можно же было сделать всё как-то... попроще, что ли? Участковый терапевт, бесплатная палата на шесть коек, капельница с глюкозой. Я не знаю. Не привык я к такому.
— Простите, а могу я выписаться раньше? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более рассудительно.
Врач с удивлением посмотрел на меня поверх очков.
— Молодой человек, хоть я и говорю, что ваше состояние не такое тяжёлое, каким могло бы быть, но оно и не является нормой. — Он чуть нахмурил брови. — Не глупите и спокойно отдыхайте.
Изначально мой план был куда проще: выбраться из Домена, уже после, появился Максим, выдохнуть, осмотреться. Протестировать, как работает способность, понять, что можно делать с энергией, а что — нельзя. Но задерживаться на несколько дней я точно не планировал. В памяти всё ещё были свежи слова системы о том, что мне нужно каким-то образом защитить ядро Домена. Я понятия не имел — ни от чего именно, ни как это сделать. Но сильным было подозрение, что сделать я это смогу, только находясь там, а не здесь, в больничной палате.
— Я всё же настаиваю, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал более уверенно. — Понимаете, мне никак нельзя терять время.