— Па, ты красавчик, — улыбнулась я. — За двадцать две гривны ты бился, как лев!
Ничего, папа сменил злость на милость. Наверно, жизнь в таких условиях будет для него полезным опытом.
— Папуль, ради меня, потерпи, пожалуйста! — я сложила руки лодочкой. — Всего месяц, а там мы найдём другое жильё.
— Ну, если вариантов нет, куда деваться, — сказал он вполне благодушно. — Сейчас вещи заберём и приедем. Или, может, ещё переночуем у Екатерины Владимировны?
Желание отца лишний день пожить в комфорте более чем понятно, но стеснять Екатерину Владимировну не хотелось, а после моего припадка с видением вообще стало неудобно: теперь она смотрит на меня, как на больную, и ждёт, когда меня снова скрутит.
— Папуль, а вдруг она кому-то сдаст? И нам снова искать?
Он повесил нос и кивнул.
— Да, ты права. Давай сейчас оплатим, тогда она уже не откажет.
Отсчитав восемьдесят гривен, я протянула их отцу.
— Когда приедем. Сейчас не надо, вдруг ни денег не увидим, ни жилья, и воюй с ней.
— Дожили… Дочь спонсирует отца, — с горечью констатировал он, убирая деньги в сумку. — Сдаётся мне, что большую часть времени мы будем проводить на пляже.
— Зато накупаемся, — пыталась найти плюсы нашего положения я. — Ведь у тебя всегда то времени нет, то жарко, то телевизор надо посмотреть.
При упоминании телевизора папа совсем потух. Надо будет попросить книг у Екатерины Владимировны, хоть во дворе читать будет.
Увидев таксофон, папа зашагал к нему, а подойдя, предложил:
— Алёна, давай позвоним Марине, узнаем, как она?
Протянув ему мелочь, я отошла чуть в сторону, наблюдая, как он крутит телефонный диск. Пару секунд подождав с трубкой возле уха, он поменялся в лице и тихо произнёс:
— Алло, привет. Позови, пожалуйста, Марину.
Ясно, ответила мать, это плохо. Я навострила уши.
— Почему нельзя? — папа начал нервничать. — Алла, я никого не предавал и не бросал! Это ты перешла все границы! Позови Марину… При чём тут это? В отличие от тебя, я никогда не разделял детей, не говори ерунды… Не переживай, не вернёмся.
На этих словах папа так повесил трубку, что таксофон обиженно звякнул. Будто бы забыв обо мне, отец зашагал по аллее, опустился на скамейку.
— Она не хочет, чтобы мы возвращались? — спросила я, остановившись рядом.
Кивнув, отец сжал мою руку.
— Она сказала, что я предал их с Мариной и бросил ради твоего каприза. Какая нелепая чушь!
— Папа, как ты не поймёшь, она просто манипулирует тобой и давит на чувство вины, — попыталась достучаться я до его здравого смысла.
Папа посмотрел на меня так, как пациент — на врача, услышавший о неизлечимой болезни.
— Не понимаю, за что она так со мной, — он запнулся и добавил: — И с тобой…
— Виноваты вы лишь в том, что хочется мне кушать, — процедила я. — А до моего рождения всё было иначе?
Задумавшись, папа достал сигарету и закурил.
— Сложно сказать. Но после твоего рождения становилось всё хуже и хуже. — Он замолчал, испугавшись сказанного.
Наверно, он подумает, что сейчас я начну винить себя во всех бедах. Надо его переубедить.