Его длинные руки поднялись и бережно обвили её плечи. Он улыбнулся. А потом, не давая ей времени возразить, наклонился и поцеловал. Мягко. Вопросительно.
Она затаила дыхание.
Губы у него были свежими, как родниковая вода. Он не торопился, давая ей время отстраниться. Но она не отстранялась.
Он углубил поцелуй.
Теперь это было не вопросом, а требованием. Требованием, от которого невозможно отказаться. Его язык скользнул между её губ, и она почувствовала привкус мёда и лёгкую горечь, которая уже стала ей родной.
Он притянул её к себе. Она чувствовала жар его кожи. Это было необычно для паука, который всегда казался ей ледяным. Или это её собственная кровь разогрелась от его прикосновений?
Он засосал её губы, впиваясь в неё ртом, и Муха поняла, что тонет. Голова шла кругом, колени подгибались, дыхание перехватывало. Она прижималась к нему всё крепче, вцепившись пальцами в рубашку, готовая сорвать её, коснуться обнажённой кожи, почувствовать его шрамы губами…
Он отстранился первым. Тяжело дыша, с глазами, которые теперь были тёмными, влажными, полными желания.
— Ты… — прошептал Арахней. — Ты лучше, чем любое лекарство.
Она стояла, шатаясь. В ушах шумело, внизу живота пульсировало горячим, настойчивым ритмом.
— Десять дней, — сказала она, пытаясь избегнуть его взгляда. — Мы успеем.
— Успеем, — согласился он и снова поцеловал её. И в этом коротком поцелуе было обещание всего, что случится за эти десять дней.
После обеда Арахней вышел на крыльцо и тут же споткнулся о прогнившую доску.
— Это опасно, — сказал он Мухе, осматривая ступеньки. — Ты можешь упасть.
— Я привыкла, — ответила девушка. — С тех пор как отец ушёл, тут много лет никто ничего не чинил.
Паук опустился на колени, провёл ладонью над прогнившей доской, и из его пальцев вытекла тонкая серебряная нить. Она вплавилась в дерево, прошила его насквозь, стянула края. Доска перестала шататься. Больше того — доска стала твёрдой, как камень, и гладкой, как шёлк.
Муха стояла с открытым ртом.
— Как…
— Паутина крепче стали, — сказал Арахней, поднимаясь. — И она способна исправить всё, что сломалось.
Он починил все три ступеньки, потом перила, потом угол крыльца. Муха смотрела и не верила своим глазам. Её убогое крылечко теперь блестело серебряными прожилками.
Вечером она вышла на крыльцо с кружкой чая и долго стояла, глядя на звёзды. Доски под ногами больше не шатались.
На следующее утро Муха увидела, что Арахней роется в её сундуке.
— Ты что там ищешь?
— Нитки, — ответил он. — Шерсть, лён. Всё, что можно плести.
Она достала потрёпанные клубки — остатки того, из чего мама вязала носки сто лет назад. Арахней взял их в руки, повертел.
— Грубые, — сказал он. — Но пойдут.
Он сел на лавку, взял две спицы (Муха и забыла, что у неё есть спицы) и начал вязать.
Муха восхищённо вздохнула. Его пальцы двигались так быстро, что она не успевала следить. Спицы мелькали в воздухе, сплетённая с паутиной нитка ложилась ровными рядами, и через час на коленях Арахнея лежал почти готовый половик.
— Откуда ты это умеешь? — спросила Муха.
— Я же паук. Это в моей природе.