Её пальцы вцепились ему в волосы, притягивая ближе. Она сама потянулась к его губам. Поцелуй был глубоким, медленным, с долгим исследованием. Его язык сплетался с её, и она чувствовала привкус соли и мёда.
Его ладони двинулись вверх к талии, задирая подол платья. Она почувствовала, как его пальцы гладят внутреннюю сторону её бёдер, поднимаются выше, и замерла, затаив дыхание.
— Можно? — спросил он, останавливаясь у самой границы.
— Можно, — прошептала она.
Он не торопился. Его пальцы чертили невидимые узоры в самой чувствительной зоне её тела, заставляя её выгибаться и прикусывать губы, удерживая стоны.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Это из-за тебя, — ответила она, чувствуя, как его дыхание касается её шеи.
Он спустился ниже. Прямо на столе, среди муки и рассыпанного мака, он целовал её живот, пупок, линию под грудью. Каждое прикосновение его губ было как вопрос, на который она отвечала тихими вздохами, а её пальцы всё сильнее сжимали его плечи.
— Арахней…
Он поднял голову. Его глаза — чёрные, влажные, с расширенными зрачками — завораживали.
— Я хочу тебя, — сказал он тихо.
Он легко подхватил её на руки и понёс. Тесто осталось на столе подходить. Мука белела на полу, на их одежде. Светлячки в балдахине зажглись, замигали, будто приветствуя хозяев.
Он опустил её на шёлковые простыни и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. Потом стянул с неё платье через голову. Она не сопротивлялась, только приподнялась, помогая ему. Оставшись в одной тонкой сорочке, она притянула его к себе. Его рубашка распахнулась, обнажая шрамы на груди.
Она провела по ним губами, целуя каждый, задержавшись на том, что над сердцем. Он вздохнул и замер.
— Продолжай, — прошептал он.
Она скользнула ладонями по его плечам, впившись ногтями в кожу, когда он не спеша вошёл в неё, заполняя собой пустоту.
— Ты здесь? — спросил он шёпотом.
— Здесь, — ответила она, обвивая его ногами.
Они двигались в медленном ритме, прерываемым поцелуями и тихими стонами. Светлячки в балдахине загорались и гасли в такт их дыханию. Мука на её коже нагревалась. Она чувствовала, как её тело становится мягким, податливым, как тесто, которое они только что месили. Но тесто любило нежность — и он научился быть нежным.
Когда она кончила, тихо, с дрожью, прижимаясь к нему всем телом, он последовал за ней, уткнувшись лицом в её волосы. Они лежали, сплетённые, слушая, как тишина наполняется их дыханием.
— А пирожки? — вспомнила она.
— Пусть подходят, — усмехнулся он.
За окном уже темнело, а они всё ещё лежали, перепачканные мукой и друг другом.
На одиннадцатый день Муха испекла большой пирог с брусникой. Арахней помогал месить тесто. Теперь у него получалось, пальцы привыкли к муке, и он даже научился защипывать края.
После ужина они вышли на крыльцо. Вызванные из замка паучки, которые теперь жили под стрехой, развесили липкие сети для мошкары. Серебряные нити тянулись от их телец к дому, делая его похожим на огромный кокон.
— Скоро придётся уходить, — сказала Муха, глядя на закат. — Жаль.
— Мы вернёмся, — ответил Арахней, обнимая её за плечи. — Когда всё уляжется.
— А где мы будем жить?
— Где захочешь. Я сотку тебе целый мир.
Она повернулась и поцеловала его.