— Гроза, — ответила она, зарываясь лицом в овчину. — Я боюсь.
Арахней помолчал секунду. Потом подвинулся, освобождая место, и натянул край шкуры на неё.
— Я и не знал, что мухи боятся грозы, — сказал он тихо.
— Только эта муха.
Рядом с ним было тепло, и Муха почувствовала, как дрожь отпускает. Но не до конца.
Гром грохнул снова, прямо над домом. Деревянные стены вздрогнули. Муха вцепилась в рукав его рубахи.
— Не бойся, — сказал Арахней.
Его рука легла поверх её пальцев, сжимавших рукав.
Гроза не утихала. Молнии били одна за другой, и в промежутках между вспышками комната тонула в такой густой тьме так, что Муха переставала видеть даже окно.
Она чувствовала только его.
Дыхание. Запах. Пальцы, которые теперь переплелись с её.
— Арахней, — прошептала она в темноту.
— М?
— Ты помнишь, что обещал?
— Что именно?
— Завтра. Ты сказал «завтра». — Она повернулась к нему, и её губы оказались в паре вершков от его подбородка. — Уже завтра.
На печи было тесно. Муха слышала, как стучит его сердце.
— Муха, — голос Арахнея сел. — Не надо.
— Мы уже столько раз касались друг друга.
— Это ничего не значит. Для проклятия нужен… полный контакт. Желание. Чем сильнее моё желание, тем опаснее я становлюсь.
— Ты меня хочешь?
Долгая пауза. Гром. Ещё раскат. И тихий, почти неслышный выдох:
— Безумно.
Муха почувствовала, как внутри распускается горячий, опасный цветок. Она знала, что рискует. Знала, что в любой момент может умереть, но именно этот риск разжигал её желание.
— Тогда сделай это, — сказала она. — Я разрешаю.
— Нет.
— Арахней.
— Я не могу, — его голос дрогнул. — Я не вынесу этого ещё раз.
Она нащупала его лицо в темноте. Губы, сухие и неожиданно горячие. Глаза, закрытые, с длинными ресницами, которые дрожали под её пальцами.
— Ты не убьёшь меня, — прошептала она. — Я верю.