— Но я не верю.
— А я верю за нас двоих.
Она поцеловала его первой.
Потому что если ждать, пока он решится, то можно прождать ещё триста лет. Её губы нашли его губы в темноте, и это было неловко, по-детски, в первый раз в жизни. Но она не умела иначе. Она просто прижалась ртом к его рту и замерла.
Арахней застыл. Его руки легли ей на спину осторожно, будто гладили паутину.
— Дыши, — выдохнул он ей в губы. — Дыши, Муха.
Она выдохнула. И почувствовала, как его язык касается её губ. И от этого лёгкого, почти невесомого касания всё тело словно пронзило молнией.
«Так вот каково это», — подумала она. «Касаться того, кто может тебя убить».
Арахней отстранился.
— Остановись, — попросил он. — Пожалуйста.
Она услышала в его голосе то, чего не ожидала. Не вожделение, а страх. Не за себя, за неё. Триста лет он был чудовищем, к которому никто не смел приблизиться. Триста лет он просыпался в одиночестве, зная, что любое его желание несёт смерть. И вот появилась та, что не боится. Но оказалось, что больше неё боится он сам.
— Просто доверься мне, — сказала Муха и снова поцеловала его.
На этот раз он ответил.
Гроза бушевала снаружи, но внутри, в старом домике на окраине, расцветал свой маленький мир. Овчина сползла на пол, но для Мухи существовало только его тело, прижавшееся к ней, осторожное, будто он боялся сломать её одним движением.
Его руки скользили по её спине, по плечам, по животу, оставляя за собой дорожки мурашек. Каждое прикосновение было вопросом: «Можно?» Каждый поцелуй — проверкой: «Ты здесь? Ты жива?»
— Я здесь, — шептала она в ответ. — Я жива.
Когда он коснулся её груди, Муха судорожно вдохнула тёплый воздух, пахнущий потом и мёдом. Пальцы у него были длинные, непривычно длинные для мужчины, и они обхватывали её так, будто она была сделана из шёлка.
— Продолжай.
Дальше было то, что трудно описать словами. Теснота печной лежанки, где двое взрослых людей едва помещались. Жар от трубы, смешивающийся с жаром их тел. Вспышки молний, на миг выхватывающие из тьмы её растрёпанные волосы, его бледное лицо, её губы, прикушенные от напряжения, его глаза, чёрные, как сама ночь.
— Муха, — простонал он, когда их бёдра соприкоснулись, и она почувствовала его желание — твёрдое, горячее, нетерпеливое. — Муха, если мы пойдём дальше…
— Мы пойдём.
— Почему ты не боишься?
Она посмотрела на него в упор. Было темно, но она знала, что он видит её.
— Потому что умереть от любви лучше, чем состариться одной.
Он закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым.
Молния осветила комнату, и в этот миг Муха увидела его лицо, искажённое борьбой. Страшное. Красивое.
— Да, — прошептала она.
Когда он вошёл в неё, Муха вскрикнула. Внутри словно разорвалась серебряная нить. По всему телу прошла волна, одновременно сладкая и пугающая. Глаза заволокло тьмой, на секунду она перестала видеть, слышать, дышать, только чувствовала его пульс, его тяжесть, его руки, вцепившиеся в её бёдра с такой силой, словно он пытался оставить печать.
— Не останавливайся.
Он начал двигаться. Каждое движение было осторожным, но потом ритм участился. Осторожность исчезла, и осталось только животное, первобытное, то, что древнее проклятий и магии — двое в темноте, сплетённые в одно.