Я неторопливо шагала по Садовой улице, наслаждаясь непривычной свободой. Угасающая память прежней Оленьки пока ещё не подвела – я действительно помнила дорогу.
Снег под ногами поскрипывал, а воздух пах тем самым предвкушением весны – когда ещё холодно, но уже скоро зазвенит капель, из-под тающего покрова покажется чёрная земля и вот-вот прилетят грачи. Однако мыслями я всё ещё оставалась в доме Строганова.
“Вот же лиса растёт, – думала я о Даше. – Хитро же придумала: пряник ей и пряник папеньке. Может, стоит быть с ней построже?”
С одной стороны да – в мои планы не входило разбаловать девочку и заслужить её любовь при помощи вседозволенности.
А с другой – она же не попросила ничего дурного. Не капризничала, не сучила ногами по полу, а всего лишь попросила гостинчик для любимого отца. Кто я такая, чтобы запрещать ей проявлять заботу?
Завидев впереди торговку сладостями, я прибавила шагу. Румяная баба в тёплом платке и засаленном фартуке лениво перебирала товар. Пряники лежали аккуратными стопками: большие, с глазурью и без, с начинкой и простые.
А запах стоял такой, что аж желудок заурчал!
Я выбрала один поменьше – для Даши, и два покрупнее, с замысловато отпечатанным узором – для папеньки и Строганова.
– Заверни эти, хозяюшка, – попросила я, доставая новенькую ассигнацию. – Постные?
– Не сумлевайтесь, барышня, – заверила меня торговка, ловко завязывая сладости в чистую тряпицу.
Я осторожно приняла товар и горсть мелочи на сдачу. Немного подумав, завернула в крошечную лавку, которую заметила не сразу, но на вывеске красовался затейливый самовар.
Внутри вкусно пахло травами и пряностями. За прилавком дремал седой старичок и, увидев меня, он подслеповато прищурился, нашаривая рукой лежащее на столе пенсне.
– Чайку изволите, барышня?
– Дайте, пожалуйста, фунтовую пачку, – подумав, попросила я и добавила, – какой посоветуете?
– А для кого?
– Для папеньки. Он у меня простой, без затей.
Одобрительно крякнув, старичок полез на полку, используя широкую трёхступенчатую конструкцию, похожую на стремянку, только с широкой площадкой на верхушке. Ну как на верхушке – верхняя ступень находилась на уровне моих колен. Достал увесистую коробку и продемонстрировал со словами:
– Лично советую. Дёшево и сердито.
Это мне подходило. Потраться я на нечто более дорогое, то папенька бы не стал его пить. Берёг бы для особого случая, и чай потом бы испортился. Заплатив, я вышла на улицу, чувствуя себя почти богатой.
“Трачу свои первые заработанные деньги,” – с улыбкой подумала я, вспоминая себя почти пятнадцать лет назад и свою первую настоящую зарплату.
Тогда казалось, что всё у меня непременно получится, надо только работать на совесть и стараться!
А теперь, спустя годы, я гуляю по Светлоярску девятнадцатого века и радуюсь, что могу потратить немного на дешёвый чай и пряники.
Доходный дом ничуть не изменился. Всё такой же двухэтажный, с облупившейся штукатурной и подслеповатыми окнами, он встретил меня знакомой смесью запахов кошачьей мочи и кислой капусты.
“Всего неделя прошла, а кажется, будто я здесь вечность не бывала,” – вдохнула я, не испытывая ни малейшего желания подниматься наверх.
Сейчас я здесь только ради папеньки, но сделаю всё, чтобы переселить его из этой халупы в простую, но уютную квартирку.
У входа, опершись о стену стояли Агафья Захаровна с какой-то дородной женщиной в тёмном шерстяном платке и цветастом платье. Мещанка как мещанка. Память Ольги подсказала, что это была соседка из дома напротив, но имени её я не припоминала.
Заметив меня, Агафья всплеснула руками и, забыв о собеседнице, засеменила мне навстречу.
– Оленька, касаточка моя! Живая здоровая! – она крепко меня обняла и звонко расцеловала в обе щёки. – А я уж думала, ты про нас забыла.
– Здравствуйте, Агафья Захаровна, – тепло улыбнулась ей, чувствуя, как от неё пахнет кашей с жареным луком и морковью. – Как жизнь ваша?
– Да что моя жизнь… – она вздохнула и махнула рукой. – Ты лучше расскажи как служба? Как его превосходительство? Не обижает? Мы-то уж наслышаны о том, что случилось. Поскорее нашли бы этого нехристя поганого!