Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гейзенберг видел в этом институте учреждение Императорского Университета, подчиненное патриарху, и большинство историков приняло эту интерпретацию [2320]. Она не может, на самом деле, опираться ни на какое свидетельство, и не находится текста, помещающего Университет под патриаршую власть. Заметим, что споры касались предметов, преподававшихся Михаилом Италиком, а студенты, мирившиеся после присутствия на мессе, явно являются клириками. Что среди них были студенты и даже профессора Университета, это не невозможно, но два учреждения тем не менее оставались различными. Патриарх Иоанн Каматир, эрудит большой ценности, был учителем риторов до своего вступления на патриаршество. Можно предположить, что он хотел вдохнуть новую жизнь в Патриаршую школу, учредив этот семинар, который стал одной из самых оригинальных школьных созданий Византии [2321].

При Палеологах. – Патриаршая школа, дезорганизованная, как и Университет, латинским завоеванием, была восстановлена в 1266 году патриархом Германом, получившим от Михаила VIII разрешение назначить Михаила Голобола, бывшего императорского секретаря, ритора и профессора, затем учителя риторов и директора Патриаршей школы [2322]. Он вновь стал, как древние риторы, придворным оратором [2323]. О преемниках Голобола плохо осведомлены до середины XIV века. Патриаршая школа имеет руководителем в эту эпоху Феодора Мелитиниота, носящего пышный титул дидаскала дидаскалов [2324]. Его преемником стал Иосиф Вриенний, уроженец Мистры, монах на Крите, приехавший в Константинополь в 1396 году и поступивший в монастырь Студий. Прославившись ученостью и красноречием, он завоевал благосклонность Мануила II, вошел в императорский совет и стал официальным проповедником при дворе. Под его руководством Патриаршая школа вновь обрела большое процветание. Устроенная у студитов, она насчитывала до 30 профессоров. Иосиф Вриенний сам был экзегетом Евангелия, но, будучи прежде всего богословом, преподавал также светские науки [2325]. Назначенный Иоанном VIII для переговоров, касающихся церковной унии, он не ждал ничего от западного крестового похода и отказывался от любых догматических уступок. Он предпочел отказаться от своей миссии, вернулся на Крит около 1436 года и умер до Флорентийского собора [2326].

Перед падением Константинополя последним директором Патриаршей школы был, без сомнения, Матфей Камариот. Он имел учеником Георгия Схолария и продолжал исполнять свои функции после 1453 года, с титулом ритора Великой церкви, носимого отныне всеми его преемниками [2327].

К сожалению, мы плохо знаем характер преподавания в Патриаршей школе при Палеологах. Гуманизм, по-видимому, взял там верх над богословием. Однако в XIV и XV веках было много богословов. Полемика против латинян занимает большое место в их трудах, но она далеко не исключительна. Трактаты по экзегезе, апологетике, аскетике и мистическая литература там представлены; но не в Патриаршей школе, а в глубине монастырей разрабатывались все эти произведения.

Монастырские школы противопоставлялись по своему духу и учебным программам Университету и даже Патриаршей школе.

Образование монахов. – Изучение языческой античности казалось необходимым величайшему законодателю византийского монашества, Василию Кесарийскому [2328]. Все Отцы Церкви были согласны с ним, и позже такие, как Иоанн Дамаскин, Феодор Студит, были проникнуты теми же принципами. Не говоря о профессорах и эрудитах, привлеченных монашеской жизнью, мы могли убедиться, что во все эпохи находились монахи среди гуманистов.

Но мы знаем, что, с одной стороны, законодательство святого Василия представляет собой усилие приспособить восточное общежитие к эллинскому гению, и что, с другой стороны, византийское монашество не замедлило смоделироваться на монашеских институтах Палестины, Сирии и Египта [2329].

Однако идеал восточного монаха – это самый суровый аскетизм, презрение к миру и к человеческой науке, мистический порыв к Богу, ведущий к духовному покою, к исихии, к квиетизму. Ближе к народу, чем белое духовенство, рекрутируемые по большей части из народа и часто неграмотные [2330], монахи не могли иметь ни малейшего уважения к утонченной образованности Университета. Они видели в античной литературе только ее языческий характер и ее мифологию, которую считали демонической.

Это объясняет непонимание, царившее во все эпохи между монахами, даже образованными, и гуманистами. Светские науки для них – науки притвора, двери, ἡ θύραθεν φύσις, мирская наука, κοσμική, и непримиримые считали, что это потеря времени задерживаться на них прежде, чем приступить к истинной науке, ἡ φύσις ἀληθή, то есть знанию Писаний и аскетических сочинений. Биограф патриарха Никифора (806–815) сравнивает светскую науку с Измаилом, сыном рабыни, священную науку с Исааком, законным наследником [2331].

Жития святых, произведения монахов, полны нелестных намеков на эллинские науки и тех, кто их культивирует. Биограф святого Иоанна Психаита, игумена монастыря Богородицы, пострадавшего за иконы при Льве Армянине (815–820), показывает его в юности погруженным в изучение Писаний и пользуется случаем для последовательной критики учебного плана императорского Университета.

Иоанн, говорит он, обладая истинной наукой, не нуждался ни в грамматических тонкостях, ни в познании болтовни Гомера или искусства запрягать колесницы, ни во лжи риторов… Он не придавал значения ни силлогизмам, ни софизмам, «которые лишь паутина». Астрономию, геометрию, арифметику он считал вещами, не имеющими существования, но особенно он питал великое презрение к Платону, который «подобно змеям, ползает в грязи страстей» [2332].

Так осуждены без апелляции все предметы тривиума и квадривиума. Более того, это традиция Василия Великого, Отцов Церкви, святого Иоанна Дамаскина отвергается без угрызений совести. Не довольствовались, впрочем, хулой на преподавание: те, кто его давал, не были защищены от нападок, даже после смерти.

После смерти Льва Математика, чье имя, как мы видели, стоит у истоков университетского обновления, один из его бывших учеников, Константин, опубликовал против него ядовитые стихи, в которых тот обвинялся в отступничестве и эллинизме. «Он покинул Христа ради богов Греции». Хор христиан возвещал ему, что он будет низвергнут в ад с Сократом, Платоном, Аристотелем, Хрисиппом, Эпикуром. Скандал был велик в литературных кругах, обвинявших Константина в нечестии и отцеубийстве. Он ответил новым стихотворением, в котором взывал ко Христу, единственному источнику истины [2333].

Эта борьба между литераторами и монахами длилась все средневековье, и, далеко не ослабевая, становилась все более ожесточенной в последние века Византии: история Университета уже позволила нам уловить ее отзвуки. Статья Синодика, напоминающая анафемы, провозглашенные собором 1082 года против Иоанна Итала, осуждает тех, кто предается эллинским штудиям не ради образования и держится как истины суетных учений древних [2334]. В борьбе против Варлаама Григорий Палама идет дальше и порицает своего противника «за безумную привязанность к суете эллинских штудий», считая языческих авторов помощниками богословия [2335]. Борьба идей приняла трагический аспект, когда привела к пыткам, нанесенным Никифору Григоре, и оскорблениям, нанесенным монахами его смертным останкам [2336].

Обучение в монастырях. – Это отдаление монахов от гуманизма никоим образом не доказывает, что они отказывались от всякой интеллектуальной работы. Правило святого Василия делало их долгом заниматься изучением, переписывать рукописи и обучать послушников. Таким образом, в каждом монастыре существовала школа, более или менее хорошо организованная, но предназначенная исключительно для детей, которых родители обрекали на монашескую жизнь, и часто в самом нежном возрасте. Халкидонский собор (451) запретил принимать мирских детей (pueri saeculares) в монастырские школы, как это позволил святой Василий. Надо полагать, что этот запрет часто оставался без применения, так как он возобновляется несколько раз [2337].

Именно главным образом по агиографическим текстам и типиконам мы имеем некоторые сведения об образовании послушников. Религиозное обучение занимало там главное место. Неграмотным заставляли выучивать Псалтирь наизусть [2338]. Послушники должны были читать Писания и творения Отцов Церкви, книги практической морали и жития святых, наиболее важную продукцию монастырской литературы.

Однако само религиозное образование было бы невозможно без приобретения минимума элементарных знаний, которые можно было найти только в трудах древних. Общее образование, энкиклиос пайдейя, предшествовало, таким образом, в монастырских школах собственно религиозному обучению. Например, Михаил Синкелл (конец VIII–IX век), получивший полное образование до вступления в монастырь святого Саввы близ Иерусалима, был поставлен своим игуменом воспитывать двух восточных монахов, недавно прибывших: Феодора и Феофана, возрастом 22 и 25 лет. Михаил постриг их и обучил грамматике, философии и поэзии. Их успехи были быстрыми [2339].

Этот метод воспитания был всеобщим в ту эпоху. Будущий игумен Студиев, Николай, родившийся на Крите в 793 году, поступает послушником в 10 лет в этот монастырь. Игумен, которым был не кто иной, как святой Феодор Студит, благословляет его и ведет в школу, прилегающую к монастырю, где он находит других детей своего возраста, с которыми наслаждается чтением житий святых [2340].

Типикон монастыря Петрицос близ Филиппополя, основанного в 1083 году Григорием Пакурианом, показывает организацию монастырской школы, предназначенной для шести стипендиатов грузинского происхождения. Священник-монах опытный будет поставлен обучать их священным письменам, τοῖς ἱεροῖς γράμμασι, до тех пор, пока они не будут способны сами быть рукоположены в священники [2341].

Монастырские библиотеки. – За неимением более обильных сведений об этих школах, дошедшие до нас детали о монастырских библиотеках, их каталогах и иногда их книгах для выдачи, могут пролить некоторый свет на интеллектуальные интересы монахов. Выводы, которые можно из этого извлечь, подтверждают то, что мы знаем о школах. Тогда как патриаршая библиотека Константинополя обладала большим числом классических авторов и даже текстами, ныне утраченными, Менандра, монастырские библиотеки, каталоги которых были найдены, та Петрицоса согласно вышеупомянутому типикону, та монастыря Михаила Атталиата (около 1077 года), та святого Иоанна Патмосского (согласно каталогу, составленному в 1201 году) содержали литургические книги, тексты и комментарии Писаний и Отцов Церкви, жития святых и учебники, предназначенные для начального обучения. Из 330 сочинений (267 на пергаменте, 63 на хлопчатой бумаге) библиотеки Патмоса насчитывается 124 литургические книги (из них 12 евангелий), 13 сборников отдельных книг Ветхого Завета, 116 рукописей Отцов Церкви и житий святых (из них 7 святого Василия). Светские книги были учебниками грамматики и медицины или лексиконами. Античная литература была представлена двумя рукописями Аристотеля и сочинениями Иосифа Флавия, византийская – романом о Варлааме и Иоасафе, считавшимся, впрочем, душеполезным произведением, и хрониками патриарха Никифора и Скилицы [2342].

Никакое свидетельство не красноречивее этого каталога. Так понимаешь, как богословское преподавание, исключенное из императорского Университета, слабо представленное в Патриаршей школе, нашло приют в монастырях. Античной культуре, изучаемой ради нее самой, монахи противопоставляли культуру исключительно христианскую и требовали от языческой античности только уроков грамматики и риторики.

Глава XIV. Византийское искусство.

К интеллектуальным творениям Византии добавляется художественный подъем, позволяющий представить ее цивилизацию во всем ее блеске и лучше всего уловить оригинальность ее гения.

Но если бесспорно существует искусство, которое господствовало в Византийской империи, трудно определить его пределы во времени и пространстве. Не более чем ее литература, искусство Византии не является новым творением: оно продолжает традицию. С другой стороны, оно выходит за пределы границ Империи и не обладает подлинным единством вдохновения. Пытаясь восстановить художественную среду, в которой оно появляется, можно лучше всего определить его черты и очертить его область. 1. У истоков византийского искусства

Его источники. Эллинистическое искусство, господствовавшее в Римской империи и даже за ее пределами, в индийском государстве Гандхара, в Афганистане, в Бактрии, приобрело отвлеченный и космополитический характер, который подходил для всех рас, для всех религий. Его мифологический декор допускал символические толкования, менявшиеся вместе с доктринами. Так, миф об Орфее встречается на христианских кладбищах и в еврейских синагогах, один и тот же скульптурный тип оратора приписывается Христу-учителю и Будде [2342].

С другой стороны, в азиатском Востоке эллинизм, распространившийся в государствах, основанных преемниками Александра Македонского, был лишь поверхностным лаком, не затронувшим тысячелетних традиций Месопотамии и Ирана [2343]. Возрождение Персии и основание государства Сасанидов в 227 г. повлекли за собой отступление римской мощи. В то же время восстановление религии магов, появление национального языка, пехлеви, сделало новое государство центром сопротивления эллинизму.

Последствия этой этнической и политической революции должны были сказаться в области искусства. С III по V в. можно проследить упадок эллинистического искусства и возрождение восточного искусства, с возвратом к древним условностям: фронтальности, иерархии размеров, обратной перспективе, симметрии композиций, геометрической концепции тел, что порой влечет за собой стилизацию живых форм. Греческое искусство было искусством человеческим по преимуществу: восточное искусство ищет сверхчеловеческого [2344]; это искусство чисто декоративное, ценное богатством материала, разнообразием цвета, иератизмом композиции.

Памятники Дура-Европос, все созданные до захвата и оставления города персами в 260 г., большинство из которых датируется первыми годами III века, демонстрируют существование искусства, чуждого эллинистической традиции, в котором уже отмечаются черты, обнаруживаемые в византийском искусстве [2345].

Примечательно также, что в многочисленных святилищах религий, исповедуемых в Дура-Европос, будь то храм пальмирских богов, христианская баптистерия или синагога, приемы композиции росписей одни и те же. Свободе рисунка, искусной композиции греческого искусства живописцы Дура предпочитают реализм, физическое сходство, симметричную композицию, скованность персонажей, торжественные позы. См., например, "Жертвоприношение трибуна" в храме пальмирских богов, с монотонным рядом солдат, чьи размеры уменьшаются, все протягивающие руку одинаковым жестом, все с головой анфас, вместо того чтобы смотреть на алтарь. Наконец, в росписях Дура отмечаются две черты, еще неизвестные раннехристианскому искусству: повествовательная композиция и догматический смысл сюжетов, например, в баптистерии своего рода соответствие двух Заветов, падение человека и Добрый Пастырь над купелью для крещения [2346].

Росписи Дура, простого провинциального города, показывают нам новое искусство, ставшее, в свою очередь, космополитическим, которое распространилось в восточных провинциях, особенно во внутренних районах, в центре Анатолии и в Сирии, менее затронутых эллинизмом, чем крупные приморские города Антиохия, Александрия, Карфаген.