Пасха отшумела, и дни потянулись серой чередой — я уже перестала их считать. Каждое утро просыпалась с мыслью «сегодня», и каждый вечер ложилась с той же.
Вышивала розы: красные, белые, розовые, крестик за крестиком, лишь бы занять руки и не думать. Читала Библию — для того же. Ждала.
Птиц за окном давно не слышала. То ли улетели, то ли я перестала их замечать. Дни шли, а ничего не менялось.
Но на четвёртый день после Пасхи дверь открылась без стука. Я подняла голову от пялец.
На пороге стоял Иван Никитич. Обычно он заходил раз в сутки, спрашивал, не нужно ли чего, и уходил, но сегодня он выглядел как-то иначе. Подтянуто… строго.
Дуняша встрепенулась, поправила передник, а я отложила вышивание.
— Что-то случилось?
Он поджал губы. Без фуражки, сюртук застёгнут на все пуговицы — обычно он расстёгивал верхнюю. Я смотрела на эти пуговицы и чувствовала, как холодеют пальцы.
— Сегодня за вами прибудут, — сказал он негромко. — Велено быть готовой к девяти.
— Куда?
— Всё туда же.
Я ждала продолжения, но он молчал.
— Зачем?
— Вам объяснят на месте, — комендант так и не посмотрел мне в глаза. — Прошу приготовиться.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я стояла посреди комнаты, сжимая пальцы, и чувствовала, как под рёбрами медленно разрастается холод. Меня уже допрашивали, я всё рассказала. Зачем снова?
Я подошла к окну. Двор был пуст, часовой у ворот, как всегда, перекинул ружьё через плечо. Солнце светило, и от этого света всё казалось обманчиво спокойным — словно ничего не происходит.
А может, решение насчёт меня уже приняли? Ссылка, монастырь, каторга...
Слова Баркова всплыли в памяти, но я заставила себя остановиться. Не гадать, не накручивать — только хуже будет.
— Дуняша, помоги одеться.
Она растерялась:
— Куда?
— Не знаю, но надо быть готовой.
Я достала из шкафа тёмно-серое платье — то самое, в котором ездила на прошлый допрос, разложила на кровати. Дуняша посмотрела на него, потом на меня.
— Это?
— Это.
Я сняла домашнее, бросила на стул. Сорочка, юбки, платье — одевалась молча, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Волосы собрала в гладкий узел, никаких украшений, никакой косметики. Пусть видят бледное лицо и тёмные круги, пусть запоминают такой — если есть что запоминать.
— Груня где?
— За обедом пошла.
— Когда вернётся, скажи, что меня увезли. И чтобы не волновалась.
Я села на стул, сложила руки на коленях и стала ждать. Что я скажу? Кто будет спрашивать? Я заставила себя дышать ровно, вспомнила, как стояла перед Барковым, как отвечала. Справлюсь, справлюсь и сейчас. Надо.