Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.
Я обернулась. В узкое окошко было видно, что Станислав так и стоит на пирсе, провожая карету взглядом. Одинокий, бледный, с рукой на перевязи. Стоит и смотрит, понимая, что от него уже ничего не зависит. Как и от меня.
Я стиснула зубы, давя рвущийся из горла судорожный вздох.
— Княгинюшка, — прошептала Груня, — а пан Крушинский… он что, не с нами?
— Нет, Груня, — переведя дыхание, я уставилась на свои руки. Пальцы дрожали, пришлось сжать кулаки. — Не с нами. Пока.
Карета громыхала по мостовой, увозя меня в неизвестность. Очередная глава моей жизни закончилась. Впереди ждали допросы, интриги, семья, которую я почти не знала, император, перед которым придётся держать ответ… И во всём этом хаосе — лишь один лучик света.
«До свидания, Мари, до свидания».
Он сказал, что придёт за мной, надо лишь подождать.
Я ждала его целую жизнь, что такое пара недель или месяцев?
25.
Карета выехала из порта и сразу нырнула в лабиринт узких улочек. Я смотрела в окно, но ничего не видела — только собственное отражение в мутном стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его поцелуй.
Груня молчала, вжавшись в угол. Боялась даже дышать. Я слышала, как она теребит край фартука, слышала, как за окном цокают копыта жандармских лошадей и как поскрипывает карета на каждом повороте.
Севастополь отдалялся с каждой минутой, с каждой пройденной верстой. Я не оборачивалась. Не могла.
За городом дорога стала шире, но тряска усилилась. Булыжник закончился, началась утрамбованная земля, местами подсохшая, местами ещё хранящая следы весенней распутицы.
Карету бросало из стороны в сторону. Я держалась за ремень на дверце, чтобы не свалиться на Груню, но всё-таки задела её локтем. Она вздрогнула и подняла на меня испуганные глаза.
— Всё хорошо, — успокоила я. — Это просто дорога.
Она кивнула и снова уставилась в пол.
Первые вёрсты мы ехали молча. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, на редкие деревца, на серые избы вдалеке, на бесконечное небо над всем этим. И пыталась разложить всё, что знаю, по полочкам.
Предсказание Ленорман. Письма к великой княжне Марии Николаевне. Заговор, о котором говорил Станислав. Датский след. Покушения. Бегство. Всё это уже есть в деле, наверняка Бенкендорф знает больше меня.
Но есть кое-что, чего он не знает.
Я — не та Мари, которую он ждёт.
И это знание — мой единственный козырь. И моя главная опасность.
— Груня, — позвала я тихо.
Она снова дёрнулась, выныривая из своего оцепенения.
— Чего изволите, княгинюшка?
— Ничего не изволю. Слушай меня внимательно. Когда нас будут спрашивать — а спрашивать будут обязательно, и тебя тоже, — ты ничего не знаешь. Ты моя служанка и была при мне в Неаполе. Видела, что я сильно болела и что бежала от неверного мужа, чтобы пасть к ногам императора и молить о разводе. Но никаких подробностей не знаешь. Поняла?
Она закивала, часто-часто, как китайский болванчик.
— А если спросят про пана Крушинского?
— Не спросят, — заверила я. — Об этом не беспокойся.
Груня снова закивала, но в её глазах читался страх. Она понимала, что влипла в историю, из которой может не выбраться.