Сама мысль о завтрашнем дне, о русском берегу, о людях, которые нас там ждут, — всё это последние дни я старательно задвигала в самый дальний угол сознания. Здесь, на корабле, между мной и Станиславом, между мной и Груней, между мной и этой странной, вынужденной, но такой спокойной жизнью, был свой, особый мир. Завтра этот мир должен был рухнуть.
— Мне страшно, — честно призналась я.
— Знаю.
Станислав повернулся ко мне.
Лунный свет подсвечивал его лицо, делая кожу бледной, почти прозрачной, как мрамор, покрытый льдом.
— Скорее всего в Севастополе нам придётся расстаться.
— Что? — ахнула я.
— Да, послушайте, Мари, — он вдруг стал очень серьёзным, — инструкции, полученные мной насчёт вас, были предельно точными.
— И... что со мной будет? Вы уже знаете?
Страх плеснул в кровь порцию адреналина, я нервно сглотнула.
Станислав усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой:
— Догадываюсь. В Севастополе нас встретят агенты Третьего отделения. Вас заберут. Меня — скорее всего, тоже, но в другую сторону.
У меня перехватило дыхание.
— Станислав...
— Нет, дайте сказать, — он шагнул ближе и взял меня за плечо здоровой рукой. Вторая всё ещё висела на перевязи, но он словно не замечал этого. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, что случилось с вами в Неаполе. Но знаю одно: той ночью, когда вы вытащили меня из пансиона, когда вы тащили меня через эту проклятую канаву, когда сидели у моей постели и не давали мне умереть — я понял, что мне всё равно.
— Что — всё равно? — прошептала я, запрокидывая голову, чтобы удержать его взгляд.
— Всё.
23.
Мещерский навис надо мной. Так близко, что я ощутила его дыхание на своих губах.
— Кто вы. Откуда вы. Почему вы не та Мари, которую я знал. Мне всё равно. Потому что та Мари никогда бы не сделала того, что сделали вы. Никогда.
Он замолчал. Моё горло сжалось, не давая вдохнуть. Я могла лишь во все глаза смотреть на него и слушать, как безумно колотится моё сердце.
— Завтра нас разлучат, — продолжил он тем же пугающе серьёзным тоном, от которого по моей коже поползли мурашки. — Может, на неделю. Может, на месяц. Может, навсегда, если Бенкендорф решит, что это необходимо. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, чтобы вернуться к вам. Всё, что в моих силах.
— Станислав...
— Я люблю вас, — сказал он просто.
И, нагнувшись, поцеловал меня в губы.
Это был не тот поцелуй, о которых я читала в романах — долгий, страстный, с разрядом молний. Нет, всего лишь короткое, почти робкое прикосновение губ. Но у меня от него вдруг ослабли колени и земля (палуба, вечно качающаяся палуба!) ушла из-под ног.
Я прижалась к борту, чтобы не упасть.
Станислав отстранился, продолжая смотреть мне в глаза.
— Я тоже, — услышала собственный голос, прозвучавший словно издалека. — Я тоже вас люблю. И не знаю, что с этим делать.
— Ничего не надо делать, — он улыбнулся своей коронной улыбкой — тёплой, усталой и чуть виноватой. — Я больше не совершу прежней ошибки, не отдам любимую женщину. Ни другому мужчине, ни даже системе.