Обоюдное признание прозвучало так просто, будто речь шла о погоде или о том, что за ужином подадут солонину. Без попытки впечатлить друг друга своими словами. Мы просто озвучили факт и сделали это без пафоса и ненужных эмоций.
Я смотрела на Станислава и не верила, что это случилось. В голове билось только одно: он сказал, что любит меня. Сказал, зная, что я не та, за кого себя выдаю, но ему всё равно. Он сделал свой выбор.
— Станислав...
— Тш-ш-ш, — он приложил палец к моим губам. — Не надо ничего говорить. Мы уже всё сказали.
Ночные тени делали резкими его скулы, углубляли круги под глазами. Он выглядел усталым, измождённым — за дни болезни и плавания я изучила каждую чёрточку его лица. Но сейчас в нём не было той напряжённой, почти звериной настороженности, с которой он смотрел на меня в Неаполе. Впервые за всё это время он казался спокойным.
— Завтра будет тяжёлый день, — напомнил Мещерский, убирая руку и возвращая её мне на плечо. — Вам нужно отдохнуть. И мне тоже.
Говорил он деловито, почти сухо. Но при этом я чувствовала, как сквозь тонкую ткань платья просачивается тепло его ладони.
— Я не хочу уходить, — призналась смущённо.
— Я тоже. Но если мы простоим здесь до утра, завтра вы будете не в силах держаться на ногах. А держаться придётся, Мари. И вам, и мне.
Он произнёс моё имя. Просто «Мари». Без «пани», без «княгиня», без той дурацкой маски, которую мы носили все эти недели. Просто «Мари».
К глазам подкатили слёзы.
— Вы правы, — я отступила на шаг, чтобы он не заметил. — Не могу сказать, что мне это нравится, но вы всегда правы.
— Не всегда, — он покачал головой. — Просто иногда я умею думать наперёд. Это единственное, чему меня научила служба.
Я глубоко вдохнула и начала.
— Завтра...
Но Станислав жёстко перебил:
— Завтра вы будете сильной. Так, как вы это умеете. — Смягчив тон, он добавил: — Идёмте, я провожу вас до каюты.
— А вы?
— Мне ещё нужно подумать.
Мы шли по палубе медленно, почти торжественно.
Моя рука лежала в его руке с такой естественностью, что я про неё забыла. Корабль покачивало на ночной волне, где-то внизу перекликались матросы, сменяя вахту. Луна уже поднялась высоко, и её свет заливал всё вокруг холодным, ненастоящим серебром.
— Станислав... — я сделала вторую попытку заговорить, когда мы остановились возле двери, — если завтра...
— Молчите, — снова перебил он. — Не надо гадать. Что будет — то будет. Я сделаю всё, что обещал. А вы... просто доверьтесь мне. Хорошо?
Я кивнула, потому что говорить не могла — голос бы меня выдал.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Коротко, почти по-отечески. Но в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
— Отдыхайте, Мари.
Я вошла в каюту и закрыла за собой дверь.
Груня уже спала у себя в каморке, через тонкую переборку слышался храп. Я села на свою койку, не раздеваясь, и долго смотрела в одну точку.
В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара. Только на краю сознания билась невозможная, нереальная мысль, которую я всё ещё не могла осознать.
Только что Станислав Мещерский признался мне в любви.