Я отвернулась к окну, сомневаясь, нужно ли говорить, что её саму князь Барятинский обвинил в воровстве. Наверное, нет. Она и так напугана до предела, пусть остаётся в приятном неведении.
За окном продолжали тянуться поля. Редкие деревца. Серые избы. Бесконечное небо. Тряска не давала уснуть. Да и как спать, если впереди неизвестность?
От мельтешения за окном меня стало подташнивать. Кое-как пристроив голову на сложенную шаль, я закрыла глаза и снова погрузилась в размышления. Думала, эта пытка под названием «русская дорога» будет длиться до вечера, но примерно через два часа карета остановилась.
Очнувшись от мыслей, я выпрямилась и прислушалась. Снаружи доносились голоса, конское ржание, скрип ворот.
Груня тоже встрепенулась, выглянула в окно и тут же отпрянула:
— Станция, княгинюшка. Лошадей менять будут.
Дверца открылась снаружи. На пороге стоял один из тех жандармов, что приняли меня в Севастополе. Теперь я смогла его рассмотреть: молодой, лет двадцати пяти, с чисто выбритым лицом и светлыми усами. Мундир сидел на нём ладно, фуражка — ровно, на сапогах — ни пылинки.
— Ваше сиятельство, — он щёлкнул каблуками, — позвольте представиться, поручик Соколов. Не желаете выйти и отдохнуть? Пока лошадей перепрягают, вы могли бы перекусить и размять ноги.
Говорил поручик негромко, но отчётливо. Затем протянул мне руку. Жест был вежливым, даже почтительным, но в глазах — холодное, спокойное внимание. Он не смотрел на меня, а наблюдал. Разница тонкая, но я её уловила.
Я приняла его помощь и спустилась на землю. Ноги после долгой тряски подкашивались, пришлось на мгновение опереться о дверцу.
— С дороги всегда тяжело, — заметил он тем же ровным тоном. — Пройдёмте в трактир, там можно сесть. Я распоряжусь, чтобы вам подали чай.
Трактир оказался хуже, чем я ожидала: низкие потолки, закопчённые балки, липкие от времени столы. Здесь пахло кислыми щами, перестоявшей квашней и мокрыми тряпками, что вызвало у меня ассоциации с дешёвой столовкой.
У стойки дремал мужик в засаленном фартуке. На лавке у окна, накрыв лицо картузом, храпел какой-то проезжий. Мухи вились над крошками на столе.
Я внутренне поморщилась, но постаралась не подать виду. Села на лавку, расправила юбки. Груня пристроилась рядом, держа саквояж у груди словно щит.
Соколов подошёл к стойке, что-то негромко сказал мужику. Тот засуетился, сдёрнул с гвоздя грязное полотенце, принялся протирать стол передо мной. Поручик вернулся и встал у двери. Вероятно, чтобы я не сбежала. Хотя куда тут бежать, разве что в поле?
Мужик принёс чайник, две чашки с трещинами и тарелку с серыми кусками хлеба. Чайник был закопчённый, из носика торчала травинка. Я налила себе в чашку, глянула внутрь — жидкость была тёмной, с плавающими листьями. Пить это не хотелось, но выбора мне не дали.
С каменным лицом я поднесла чашку к губам, сделала глоток.
Напиток оказался горячим, терпимым на вкус — просто заваренные травы, ничего больше. Я пила медленно, стараясь унять дрожь в пальцах.
Офицер у двери не шевелился, пока кто-то не стукнул в окно.
— Ваше сиятельство, нам пора.
Вздрогнув, я отставила недопитую чашку и поднялась. Путешествие продолжалось...
В тот день мы больше не останавливались до самого вечера. Под конец я уже перестала различать, где заканчивается карета и начинается моё собственное тело — кажется, мы с экипажем стали одним целым, и это целое нещадно трясло и ломало на каждой кочке.
Когда стемнело, карета остановилась. За окном в сгущающихся сумерках я различила несколько домов, церквушку с крошечной колокольней и грязную площадь с колодцем посредине.
Обычный уездный город, каких тысячи на российских дорогах.
На этот раз ко мне подошёл сам Геккель.
— Дальше ехать не будем, ваше сиятельство. Лошади устали, да и дорога впереди, говорят, размыта. Заночуем здесь.
Он не спрашивал. Просто ставил в известность.
— Где? — поинтересовалась я, выходя из кареты.
— На постоялом дворе. Комнаты приличные, я уже распорядился.
«Приличные». Интересно, что он считает приличным?