Ненужная княгиня 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кажется, выглядела и пахла я сейчас чуть лучше зомби, поднятого из гроба небрежным некромантом, но ни один мускул не дрогнул на лице молодого офицера.

— Не стану расспрашивать вас о ваших приключениях, — улыбнулась я, понизив голос, — просто примите мою благодарность!

Молоденький мичман смутился и снова поклонился, но я видела, что ему приятны мои слова.

Он проводил меня до каюты, по дороге коротко рассказав как добрался до корабля с помощью греческих рыбаков, и сдал на руки проснувшейся Груне. Смущённая служанка помогла мне переменить платье, освежить тело и заново расчесать сбившиеся косы.

Пока я укладывала две косы в высокую «корону», Груня сбегала на камбуз, принесла мне обед и сказала, что повар интересуется, что приготовить пану.

Черпая ложкой крупяную похлёбку с солониной, я размышляла над диетой Станислава. Понятно, что ему нужен белок, но мясо на борту только солёное. В его состоянии неразумно нагружать почки и печень, но и одной крупой кормить больного, как до сих пор делал Семён Петрович — не вариант.

— Передай повару, что пану нужна овсяная каша на воде, сдобренная изюмом и медом, а ещё можно омлет с небольшим количеством постного мяса, — тут я вздохнула, понимая, что ничего этого на борту, скорее всего, нет.

Груня убежала, и к тому времени, как я поела, она вернулась с подносом, на котором красовалась мисочка с жидкой кашей, плошка с омлетом и ещё целый кувшин сбитня, горьковатого от пряностей.

— Откуда? — только и сумела я вымолвить.

— Господин повар сказал, что пан Крушинский столько провианта для всех закупил, что он сам из интенданта вытряхнул капитанский запас! Даже пряности нашлись и мёд!

Я оценила. Пряности — тоже естественные антибиотики. Сбитень действительно мог помочь организму Мещерского в борьбе с воспалением.

— Они, оказывается, яйца в муке везут! — шёпотом добавила служанка, млея от восторга. — Так они не бьются, и господам офицерам на завтрак болтунью делают, а когда праздник — всем булки сдобные пекут!

Я радостно схватила поднос и с некоторым опасением направилась в лазарет.

Станислав уже не спал. Беспокойно ёрзал на своей узкой койке, но, увидев меня, замер. Всмотрелся, явно ожидая какой-то реакции, а я… просто отмахнулась от дурных мыслей. Ему лучше, это видно, а значит, наплевать на сантименты — буду ухаживать и кормить, ведь сейчас этот мужчина — единственный буфер между мной и этим жестоким, малоизвестным миром!

Сладкой овсянкой я Станислава, кажется, удивила.

Сама я всё ещё привыкала к особенностям эпохи. Сладкого здесь ели значительно меньше, чем в моё время (ах, как по-старчески звучит это «в моё время»!), а сахар был неоправданно дорог. При этом мёд считался «плебейской сладостью». В «приличных домах» не принято было подавать к чаю медовое варенье, только сваренное на сахарном сиропе.

Между тем Мещерский съел омлет с неким проблеском аппетита, а вот кашу пришлось скармливать ему по ложечке, отвлекая болтовнёй о встрече с Коршуновым, о погоде за бортом и моими шутками о вечерних концертах.

Держался он настороженно. Поглядывал на меня с подозрением, когда думал, что я на него не смотрю. Наверное, помнил свой бред и ждал от меня не то подвоха, не то заявления, что я не его Мари.

Не дождался.

Я давно решила, что буду молчать до последнего. Во-первых, не хочу чтобы меня упекли в дом для умалишённых. А во-вторых, что я без поддержки семьи? Не то время здесь и не то место, чтобы всерьёз кому-то рассказывать о своё попаданстве.

Накормив Станислава до сонного слипания глаз, я поправила ему одеяло, компресс, поставила рядом стакан сбитня и... ушла.

Близилась ночь, я хотела отдохнуть в каюте. Вытянуть ноги, распустить косы, чтобы утром, на «собачьей вахте», явиться в лазарет снова и, собрав все силы, помочь единственному по-настоящему важному для меня человеку пережить кризис.

Вот засело у меня в голове, что четыре утра — самое опасное время для больных и умирающих!

21.

Груня хлопотала возле меня с ужином, но я велела ей не суетиться — попила немного затхлой воды, со вкусом бочки, и легла.

Сон меня накрыл беспокойный. В нём кружились лица короля Оттона и Леониллы, рядом маячили усачи, «лающие» на немецком, и тут же, словно далёкое эхо, слышался невесомый девичий голосок, модно грассирующий на французском:

— Мари́, вы нё дёвэ парлэ дё сёлё а пэрсо́н, Мари́!

Кто-то умолял меня: “Мари, вы не должны никому говорить об этом, Мари!” Но кто это был?

Проснулась я, услышав сквозь приоткрытое окно шаги на палубе. Смена часовых! Дёрнувшись, чуть не свалилась с узкой койки, но поспешила встать, размять тело, умыться, натянуть приготовленное с вечера платье и, накинув на голову платок, едва ли не бегом вышла на палубу.

Море было залито лунным светом. Я невольно застыла, любуясь тёмными волнами, бледным, чуть светлеющим небом и всё ещё яркими звёздами. В суете последних дней я совсем забыла о маленьких радостях жизни. О таких вот моментах. О внутренней тишине!