За мутным окном лавки шумел вечерний Екатеринбург. Люди бежали по мокрой брусчатке, смеялись, пили кофе в «Жизньмарте» напротив, а я чувствовала себя заживо погребенной в этом подвале среди нафталина и старой бумаги.
Колокольчик над дверью звякнул, заставив меня вздрогнуть.
Я инстинктивно сунула руку под прилавок. Там, рядом с засаленным учебником по минералогии, лежал мой верный геологический молоток. Пальцы привычно обхватили холодную рукоять.
В лавку ввалился Ребров – местный «коллектор», похожий на раздобревшего бульдога в кожаной куртке.
– Ну что, студентка? – От него разило дешевым табаком и сыростью. Он навалился на витрину, и крепления жалобно скрипнули под его весом. – Время вышло. Папаша твой, видать, окончательно слинял. Так что завтра придут люди, будем оформлять квартиру. Подпишешь все добровольно, если хочешь, чтобы мордашка осталась целой. И не вздумай дурить.
Внутри все сжалось в тугой болезненный узел.
Страх липкими щупальцами пополз по позвоночнику. Но вместо того чтобы заплакать, как сделал бы любой нормальный человек на моем месте, я почувствовала обжигающую вспышку ярости. Это была та самая уральская злость, которая заставляла меня выживать.
Я вскинула подбородок, глядя прямо в мутные глаза Реброва, и мои пальцы крепче сжали молоток под прилавком.
– Я сказала, что отдам деньги в пятницу. Пошел вон, пока я не вызвала полицию.
Ребров расхохотался – хрипло, с издевкой.
– Полицию? Ты, видимо, не поняла, девочка…
Но договорить не успел.
Колокольчик звякнул во второй раз – резко, коротко, словно по нему ударили геологическим молоточком.
Температура в подвале упала так стремительно, что у меня изо рта вырвалось облачко пара. Ребров осекся и медленно обернулся.
Я тоже замерла, непроизвольно втягивая носом воздух. Исчез запах нафталина и табака. Пространство заполнил густой тревожный аромат: так пахнет озон за секунду до того, как молния разорвет небо.
И сквозь этот первобытный электрический запах пробивались тонкие, дорогие ноты древесного парфюма и горького апельсина.
В дверях стоял мужчина.
Высокий, в безупречном, сшитом на заказ темном костюме. Темные волосы, резкие скулы, словно высеченные из базальта. Но больше всего пугало его спокойствие – абсолютное, тяжелое, как гранитная плита.
Холодное. Хищное.
– Документы, – бросил он. Голос был низким, бархатистым, но от него по коже побежали мурашки.
Ребров, секунду назад изображавший хозяина жизни, вдруг сдулся, побледнел и попятился. Он дрожащими руками полез во внутренний карман куртки, достал сложенные вдвое расписки отца и, даже не глядя на вошедшего мужчину, положил их на край витрины.
– Всё… всё здесь. Как договаривались, – пробормотал бандит и, боком обогнув незнакомца, пулей вылетел на улицу.
Я стояла ни жива ни мертва, не выпуская из рук геологический молоток. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.
Кто это такой, если даже отмороженные вышибалы бегут от него, как крысы?
Мужчина медленно, неслышной походкой хищника подошел к прилавку. Бросил на стекло толстый кожаный бумажник, брезгливо сдвинул в сторону дешевую печатку. И только тогда поднял взгляд на меня.
Я задохнулась. Его глаза были неестественного цвета – не карие, не зеленые, а пронзительно-янтарные.
Цвет чистого расплавленного золота.
В них не было человеческого тепла – только холодный, оценивающий блеск, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
Мужчина положил ладонь на расписки отца. Его пальцы были длинными, бледными, с идеальным маникюром.
– Яна, – он произнес мое имя так, будто пробовал на вкус. – Девятнадцать лет. Студентка Горного университета. Долг отца – два миллиона триста тысяч рублей.