– Нет! – почти кричит Стас, и голос гулко отражается от бетонных стен.
Софья испуганно вздрагивает и отступает на полшага.
Его последние слова перекрывает еще один грохочущий удар.
Стас чувствует, как тело сопротивляется, но все же снимает наушники. Отцепляет от пояса шумоуловитель. Преодолевая вопли каждой клеточки тела, шагает к штативу. Роняет конструкцию на гулко отозвавшийся нотой «до» пол. Придавливает пластмассу тяжелым сапогом. Она жалобно хрустит, и голова взрывается на мгновение тысячей голосов. Стас полностью переносит вес тела на ногу. Громовые раскаты и голоса замолкают.
Стас замирает, тяжело дыша. В носу все еще стоит запах горелой изоляции, но трупный страх того, второго, отступил. Осталась только пустота. Без примеси предсмертного ужаса.
Софья стоит напротив, сжавшись, как испуганный зверек. Переводит взгляд с обломков дорогой аппаратуры на лицо Стаса, которое, должно быть, сейчас выглядит не лучше, чем у того маньяка.
– Стас?.. – шепчет она. Ее голос дрожит.
Стас медленно убирает ногу. Он чувствует себя так, словно разряд прошил его напрямую. Будто из него ушла вся жизнь. Он не поймал молнию. Не записал Голос.
Но он не сжал пальцы.
– Ничего не получилось, – Стас пытается звучать безразлично. – Все сгорело.
Софья останавливает взгляд на его лице. Делает осторожный шаг вперед и касается его рукава.
– Ничего… – Она шмыгает носом, проводит пальцами по толстовке Стаса. – Главное, что с тобой все в порядке. Мы… мы придумаем что-нибудь другое. Опять будет молния, и мы снова…
Стас едва заметно усмехается. Опять это ее наивное «мы».
– Нет. Больше никаких молний.
Он подхватывает рюкзак, в котором сиротливо перекатываются оставшиеся батарейки. Печально щелкая, начинает остывать железобетон. Тучи уходят в сторону центра, раскаты затихают, превращаются в чуть слышное ворчание.
– Пойдем отсюда. – Стас подталкивает Софью к выходу. – Двадцать минут наверняка уже прошли.
Они спускаются по крутым ступенькам в молчании. Перила больше не холодят предвкушением. Теперь это просто лестница в ветхом техническом строении.
Уже снаружи Стас оборачивается и в последний раз смотрит на белый силуэт Башни, застывший в ночи. Теперь она не кажется ему ракетой. Скорее – огромным надгробием. Стас вдыхает влажный свежий воздух. Находит взглядом окно собственной квартиры на Донбасской.
– Ст… Фантом, – подает голос Софья, которая остановилась чуть позади. Она уже включила камеры и только что закончила возиться с замком. В руке она держит красно-белую пачку пельменей. – Я их с вечера за витрину с сувениркой бросила и забыла. Может, возьмешь себе? Я пока домой доеду, они в кашу превратятся. Наверное, и без этого уже слиплись.
Стас вдыхает полной грудью запах мокрого асфальта.
– Слипшиеся ведь лучшие, – отвечает он. – Пошли жарить.
Он берет шуршащую упаковку из рук Софьи, закидывает в рюкзак. Поворачивается спиной к Белой башне.
Стас и Софья идут по пустынной улице, и шарканье подошв по асфальту наконец-то кажется Стасу просто звуком шагов.
Адриана Вайс. Холодное золото Полоза
Золото для меня всегда пахло одинаково. Старым железом, чужой жадностью и почему-то – запекшейся кровью.
Я сидела за прилавком нашей скупочной лавки на Вайнера, до боли сжимая в пальцах дешевую печатку якобы 585-й пробы. На самом деле это была обычная рыжая медяшка с тонким напылением. Какой-то студент принес ее полчаса назад, трясущимися руками выложил на бархат, а я смотрела и видела не украшение, а просто мягкую породу. Бесполезную.
В Горном университете нас учили, что металл – это структура, кристаллическая решетка, характер. Но мой отец видел в нем что-то другое. Видимо, то же самое, что и этот студент.
Сначала из дома исчезли мамины серьги, потом мой ноутбук, а месяц назад исчез и сам отец, оставив нас с мамой один на один с карточным долгом в два миллиона. Перед людьми, которые не терпят, когда долги не возвращаются.
Если до конца недели я не отдам хотя бы часть, квартиру на Уралмаше – нашу с мамой старенькую, обшарпанную, но единственную двушку – заберут. А саму меня… об этом лучше не думать.