– Я должна исправить ошибки. Исправить ситуацию…
– Нет, не так, Инга, – уверенно заявила подруга. – Эта ситуация дана тебе не для того, чтобы ты пыталась ее изменить. Все случилось, чтобы ты изменилась сама.
Инга с трудом проглотила смысл Сашиных слов, смутно подмечая их правоту. Они скомканно попрощались и через полчаса встретились у Герценки.
– Ого! – обескураженно выпалила Саша, рассматривая волдыри на лице подруги. – Это то самое проклятие?
Инга кивнула и с энтузиазмом городской сумасшедшей тарабанила в окно, пока сторож не выбежал на крыльцо и не облаял ее смачным матом с ног до головы. Инга всучила ему фигурку оборотня, извиняясь и умоляя поставить ее на полку. Саша стояла рядом, закрывая спиной Илью, и спокойно заверяла пожилого сторожа, что Инга не сумасшедшая, а просто решила вернуть то, что случайно унесла домой. Сторож смерил их гневным взглядом, но сдался. Он плюнул в сторону и, выхватив статуэтку, вернулся в библиотеку, захлопнув дверь с такой силой, что с крыши посыпались крошки трухлявой черепицы.
Девушки приняли решение разойтись и поделили оставшиеся экспонаты. Инга переживала, что они не успеют до вечера. Повезло, что большинство музеев работали до восьми. Саша и Илья оказались проворнее, Инга не успевала читать от них радостные сообщения. Сама же она всюду запиналась, попадалась на глаза экскурсоводам или посетителям музея и подолгу объясняла им свои странные дары на полках.
День близился к вечеру, начинало темнеть. Инга запустила руку в рюкзак и с облегчением обнаружила, что осталась только чернильница.
«Встретимся у дома Казанцева», – отправила она подруге и убрала телефон в карман рюкзака.
Окруженный стройкой дворик заметно изменился. Каменные колонны вокруг ветхого забора стали выше и крепче. Инга с трудом перелезла через новое ограждение и приблизилась к забору.
– Эй! Тебе чего там надо? – Мужчина в потрепанной и грязной одежде рабочего подбежал к металлическому ограждению, размахивая руками.
– Я в музей! – крикнула Инга без капли страха, потому что их разделял длинный проволочный забор.
– Какой музей?! Сумасшедшая! Уходи оттуда, – мужчина кричал и продолжал размахивать руками. Голос его заглушали громкие звуки рабочей техники. – Музей лет сорок назад закрыли!
– Как сорок лет?.. Я же два дня назад там была… – растерянно произнесла Инга, понимая, что история этого места изменилась из-за ее поступков.
– Ты чокнутая? Этот сарай скоро снесут! Не видишь, стройка повсюду! Останешься там, тебя спецтехника утром с землей сравняет! Уходи оттуда!
– Ладно! Поняла! – крикнула Инга и тут же добавила еле слышно: – Без тебя знаю, куда мне идти…
Она сдвинула одну из гнилых досок и оказалась в саду усадьбы. Здесь и правда все изменилось: растения погибли, дом почернел и покрылся мхом, сквозь грязные окна видны были изъеденные молью черные шторы. Инга, озираясь, поплелась к крыльцу. Дверь качалась на одной петле, жалобным и жутким скрипом зазывая внутрь. Инга шагнула в дом, крепко сжимая пальцами заранее заготовленную чернильницу.
– Кто-нибудь есть? – зачем-то позвала она в пустоту.
Половица под ногами скрипнула и провалилась. Острые щепки вонзились Инге в лодыжку. Девушка стиснула зубы и выдернула ногу. Быстро поставила чернильницу на полку и рванула вон. На крыльце споткнулась и полетела кубарем, больно ударившись затылком о каменный выступ. В голове зашумело, отзываясь на попытки встать. Инга оперлась локтями о сырую холодную землю, но от резких движений накатил приступ тошноты, и в глазах потемнело. Она потеряла связь с телом, погружаясь в новый мрачный сон…
Инга с трудом разлепила глаза. Ожидая новой неприятности, она медленно поднялась, осмотрелась и прислушалась. Она очнулась в зале на диване. Перед ней, подсвечиваемый лампами, пустовал стеллаж. Девушка потянулась за рюкзаком, который лежал на полу у дивана, и вдруг заметила, что кожа ее рук чиста и на них нет ни царапинки. Она подскочила и направилась к зеркалу. Стянула с себя футболку и закатала края джинсов – волдыри, воспаления и шрамы исчезли. Инга вернулась к рюкзаку, достала телефон и напечатала сообщение Саше: «Получилось. Мы вернули кусочки истории на место. Теперь судьба музеев в безопасности. И моя тоже».
Она открыла приложение и нашла свой канал.
– Удалить, – четко и громко произнесла Инга.
Выдохнув, нажала на красный значок в углу приложения и подняла глаза на стеллаж, будто ожидала какого-то ответа или реакции от опустевших полок. В комнате было тихо и спокойно – прежняя уютная тишина вернулась в эти стены.
Телефон завибрировал, и Инга открыла новое письмо. Не вчитываясь в официальную часть, она дрожащим голосом нашептывала важные строчки, как самое счастливое и долгожданное заклинание: «…учитывая набранное количество баллов… комиссия рассмотрела вашу заявку на поступление и приняла решение о зачислении вас на программу “Археология и этнология”…»
Фауст Грин. Не забыть
Семнадцать лет. Три месяца. Одиннадцать дней. Ровно столько. Ни больше ни меньше требуется месту, чтобы из него ушла вся жизнь. Книги пропитались черной плесенью. Последняя пылинка осела на узорах ковров. Теплый запах пустоты остановился вместе со временем, а из пары тапочек, в которых раньше жили домовой и домовушечка, сбежали даже надоедливые тараканы.
Когда Олег Викторович уезжал из Катера[1], двухэтажная панелька, что стояла в районе Ботаники, провожала его запахом ежевики и яблок и мигала вслед разноцветными вечерними окнами. В каждом из этих окон была жизнь, местами весьма публичная, о чем свидетельствовали наскальные надписи обшарпанного подъезда. Теперь же к надписям добавилось воплощение детских кошмаров: сломанные проемы лестницы и заваленные, забитые картоном и фанерой входные двери квартир.
За каждой этой дверью когда-то жили монстры и герои… Хотя по прошествии лет жители панельки оказались не такими уж монстрами. Если присмотреться в разбитое зеркало, то и сам Олег Викторович сейчас напоминал монстра из детства. Суровый большой дядька-незнакомец. Именно про таких предупреждали родители да домовые, что следует держаться подальше.
Баба Клава, которую они в детстве называли бабой Калой за скверный характер, никуда не уехала. Так и умерла в своей квартире среди груды мусора и заготовок. Олег Викторович просто чувствовал это. В отличие от его квартиры, воздух в соседской пах не пустотой отъезда, а был наполнен присутствием. В этой квартире еще не прошли свои семнадцать лет, три месяца и одиннадцать дней.
В квартире бабы Клавы Олег Викторович дальше коридора не пошел и вернулся в подъезд. Теперь его путь лежал в квартиру, в которой он часто играл в детстве с подругой Ленкой. Все, что осталось от детства, – уже не модные, но все еще блестящие обои и наклейки-звездочки на потолке в Ленкиной комнате. Гость помнил, каких трудов стоило дотянуться до потолка и наклеить редкие светонакопительные наклейки, как Ленка все-таки упала с вершины баррикад из столов и стульев и выбила кусок переднего зуба. Как отчаянно они пытались приклеить этот зуб клеем ПВА. И как бабушка Лены отшлепала их обоих и заставила сидеть в углу.
[1] Так екатеринбуржцы называют Екатеринбург. Здесь и далее прим. авт.