Не сразу — медленно, как стихает дождь. Сначала реже. Потом отдельные выстрелы. Потом тишина. Кончились патроны. Кончились ракеты. Кончились силы.
Люди спали — где упали. На траве, под яблонями, на ступеньках, у погасших костров. Кто-то храпел. Кто-то бормотал во сне.
Ковалёв сидел на скамейке.
Рассвет пришёл розовый, тихий, мокрый. Как вчера. Птица запела снова. Та же самая.
Он сидел и слушал её и думал.
Он думал, что сегодня утром — первое утро за четыре года, когда он проснулся и не подумал о числе.
Потому что чисел больше не было.
Он думал, что с сегодняшнего дня он не знает, что будет завтра.
Нет, знает — про страну. Знает, что будет парад в Москве, в июне. Что будет Япония, в августе. Что будет голод, в сорок шестом. Что будет много чего. Он знает — про страну, про мир, про историю.
Но про себя — ничего. Про Виктора Ковалёва, гвардии подполковника, двадцати шести лет, командира истребительно-противотанкового полка, — ничего. Его не было в книгах. Его не было в истории. Он кончился там, где кончилось его знание.
Дальше — чистый лист.
Он думал, что это, наверное, страшно. Прислушался к себе. Страха не было.
Было что-то другое. Лёгкое. Почти незнакомое.
Он не сразу понял, что это.
Потом понял. Это было то, что чувствует человек, который четыре года нёс что-то тяжёлое — и вдруг поставил. И выпрямился. И не знает, что делать с руками.
В шесть часов вечера он пошёл к мосту.
Никому не сказал. Взял фуражку, вышел из штабного дома, прошёл через сад, мимо спящих и неспящих, через калитку, на улицу. Пошёл пешком. Нога болела. Он не обращал внимания.
Мост был недалеко. Через канал, на границе пригорода и города. Каменный, старый, с чугунными перилами, с фонарями, один из которых был разбит. Взорвать его немцы не успели.
Он вышел на середину моста. Встал у перил. Посмотрел на воду.
Вода в канале была тёмная, медленная. По ней плыли щепки, листья, лепестки яблонь из чьих-то садов, бумага, какой-то мусор. Пахло гарью, сыростью и весной.
Он стоял и смотрел на воду.
Шесть часов вечера. После войны.
Он пришёл.
Тюрина не было.
Он знал, что не будет. Он знал это с первого мая, с двора, с фонтана. И всё равно пришёл. Потому что обещал. Потому что Тюрин сказал: я запомнил. Значит, на мосту.
Он стоял у перил и ждал. Сам не знал чего.
Потом услышал шаги.
Он обернулся.
По мосту шёл Бурмистров. Медленно, прямо, в выцветшей гимнастёрке, с фуражкой в руке. Подошёл. Встал рядом, у перил. Посмотрел на воду.
Ничего не сказал.