— Милорд, он заговорил?— это появился Гомон.
— Нет.
Гомон вытащил кинжал.
— Тогда пойди немного прогуляйся и оставь нас вдвоем.
— Спрячь кинжал,— голос Голта был тверд.
— Милорд, если парень не заговорит, это может стоить нам жизни. Кто знает, что нас ждет здесь,— он указал на тьму.— В этой ужасной чертовой пустыне все возможно, нам нужно узнать и все как можно быстрее!
— Согласен. Но если он не говорит на нашем языке, а мы не говорим на его, то что даст пытка? Кроме того, я не хочу применять пытку к такому юному созданию — пока использую все возможное.
— Юный, — презрительно фыркнул Гомон. — Гниды превращаются во вшей. Вероятно, он из тех, кто уничтожил эту землю.
— Может, да, а может, и нет. Но мы испробуем другую тактику. Ласка. Когда он немного отойдет от страха и будет больше доверять нам.
— Ласка? — Гомон даже подскочил. — Со шпионом?
Голт укоризненно посмотрел на него.
— Ранах, — сказал он, — помнишь? Если бы ты поступил с ним жестоко...
Гомон после некоторого замешательства пожал плечами.
— Да, милорд, пожалуй, ты прав.
— Тогда принеси ему воды.
Мальчик с жадностью, но и с некоторой деликатностью, ел грубую пищу. Грязь черными тенями покрывала его лицо, кроме огромных голубых глаз, в которых, как заметил Голт, светился живой разум и пропал страх. После ужина Голт опять попытался поговорить с ним на трех языках и призвал тех из отряда, кто знал какие-нибудь диалекты. Но мальчик только цачал головой. Свет в глазах его потух.
Наконец, Голт сдался. Придет утро, может, тогда удастся что-нибудь выяснить у мальчика, а сейчас он устал, смертельно устал. Отходя от мальчика, он подумал о вине. Что бы он дал сейчас за бутылку вина! Он выпил целый галлон, чтобы уменьшить боль и снять напряжение, которое разрывало его голову. Но вина нет, и это хорошо. Впереди долгая ночь и он должен иметь светлую голову и не терять бдительности.
Он и Гомон по очереди проверяли посты. Люди очень устали и только тревога заставляла их держаться на ногах. Ночь была черной, как смерть, и почти такой же тихой. Тишину нарушали только изредка падавшие с треском стволы деревьев, но эта тишина была более жуткой, чем загадочные крики Великих Болот.
После двух часов Голт подошел к своему месту, чтобы поспать. Отстегивая пояс, он положил меч у седла так, чтобы его можно был о легко достать.
Бросив последний взгляд на пленника, который был связан и крепко спал, барон бросился на землю, закутался в плащ и провалился во мрак еще до того, как голова его коснулась седла, которое служило ему подушкой.
И затем, после того, что показалось ему секундами, пришло неожиданное пробуждение. Сердце бешено колотилось в груди, рука непроизвольно потянулась к мечу. Он поднялся на ноги. Костры уже догорали, в них светились только угли — значит, он спал час или больше. И что-то было здесь, он не знал, что, но что-то было — странные тени двигались во мраке, почти беззвучно, но не совсем. Шум, который они производили, отозвался в его мозгу и разбудил его. Он ощущал их присутствие, они были везде. А часовые?... Он открыл рот, чтобы поднять тревогу, затем его схватили.
Сильные и жилистые, они навалились на него, эти создания. Дюжина, а может, больше рук схватили его правую руку, вырвали меч и отбросили его. Рука обхватила его горло, не дала крикнуть. Он наклонился, сбросил с себя нападающих, но ему кинулись под ноги, сбили на землю. Он рухнул, и на него бросились все. Его могучие кулаки делали свое дело, но вскоре руки были схвачены, тяжесть, которую он не мог сбросить, придавила его к земле. В рот его всунули кляп. Сильные руки вертели его, обматывая прочной веревкой. Сквозь шум борьбы он слышал другие шумы. Очевидно, нападение было произведено на всех. Затем он был связан и оказался полностью беспомощен. Во рту у него торчал кляп, а на глаза наложили повязку. Связанный, как свинья, которую везут на базар, он лежал и ругался про себя за свою беспечность, проклиная часовых.
Затем его подняли на ноги. Ноги его не были связаны и он мог идти. Кто-то толкнул его, кто-то потянул, и он понял, что он на веревке, как лошадь. Голт пошел вперед. По звукам он понял, что ведут всех его людей, все они были связаны одной веревкой. Прислушавшись, он понял, что ведут и лошадей, и это было странно. Он не слышал ни одного звука, который бы произвел его жеребец Ужас. Тот должен был бы поднять тревогу ржанием при нападении на лагерь, он должен был бы отчаянно бороться копытами и зубами, когда его попытались бы захватить. Так он был приучен.
Мозг Голта распух от многочисленных вопросов, но ответа ему было ждать неоткуда. Напавшие на них не разговаривали, а его люди были, несомненно, с кляпами во рту, как и он сам. Они только шли, потому что их тянули на веревке.
Шли они уже несколько часов. Голт по звуку под ногами и вкусу пепла на губах понял, что они пересекли пожарище. И вдруг он пошел по какому-то мягкому упругому грунту. Запах золы и пепла сменился ароматом цветов и трав, под ногами шуршали листья. Они снова были в лесу.
Они опять шли часами в полной тишине, шли по лесу, изредка останавливаясь для отдыха. Местность начала меняться. Они уже шли не по равнине, а по холмам. Они шли, вероятно, весь день, и Голт полностью выдохся. Он даже засыпал на ходу, но и во сне чувствовал, что все время поднимается по плоскому склону. Затем его дернули за веревку, приказывая остановиться.
Кто-то толкнул его вниз, и он уселся на что-то мягкое вроде подушки, и впервые за время прозвучали слова.
— Пока путешествие кончилось, — это был женский голос, мягкий, мелодичный, приятный. — Вы можете спать.
Приглашение было излишним. Голт был сломлен усталостью до того, что заснул еще до конца ее фразы. Он спал на мягкой траве и ему снилось — может, этот сон был навеян легким ароматным ветерком — тенистые леса и залитые солнцем луга, усыпанные цветами.
Затем он проснулся, все еще связанный, с кляпом во рту и повязкой на глазах, но отдохнувший и освежившийся. Хотя он вспомнил все, что случилось ночью, он не испытывал ни гнева, ни страха. Он большими глотками вдыхал ароматный воздух, который был еще немного влажным. Он решил, что, вероятно, еще не кончилась ночь и, следовательно, с момента их пленения прошли сутки. Он немного полежал, потом сделал попытку сесть.