Таким образом, по данным ПЭТ, в известной связи с характером используемой волонтерами стратегии наиболее значимыми зонами для творческого процесса оказались ПБ 39 и 40, причем во втором случае существенно важна и область ПБ-32 (поясная извилина). Как указывалось, в исследованиях наблюдалась существенная активация и в других зонах (ПБ 8, 45, 46, 47) (Bechtereva et al., 2005).
Сейчас появляются исследования мозговой организации творчества, сопоставимые по психологическим и физиологическим подходам (Howard-Jones P. A. et al., 2005). В зависимости от контраста (творческое — нетворческое задание и т. д.) обнаружены активации в различных зонах мозга (ВА 10, 9, 9/32, 17, 18, 40, 32, 24, 18, 9/10). Наиболее значимыми для творческого процесса авторы считают премоторную зону правой лобной области. Сходные данные приводились и в некоторых наших предыдущих работах (Behtereva N. P., 2004). В работе авторов среди обнаруженных достоверных перестроек в некоторых условиях эксперимента проявляются также и ВА40 и ВА32.
Таким образом, «в первом приближении» получены данные о перспективности изучения мозговой организации творчества с помощью количественной ЭЭГ, мозгового кровотока (ПЭТ) и fMRI. И в том и в другом случае удалось обнаружить преобладание значимых перестроек нейродинамики в ряде областей мозга. Дополнительное применение в ПЭТ-исследованиях приема F-статистики (определение зон интереса, зон активации, которые связаны с определенными условиями задания) позволило наглядно представить зоны, наиболее тесно связанные именно с творческой деятельностью, причем несколько различающиеся топографически в зависимости от стратегий выполнения заданий, использованных волонтерами. Оно показало зависимость мозговой нейродинамики от сложности заданий и некоторых других факторов.
Межлабораторный проект с обязательной унификацией по крайней мере максимального количества аспектов исследования — несомненно, идеал в такой сложной задаче, как получение надежных данных об основных мозговых коррелятах собственно творческого процесса в картах его мозговой организации. Удастся ли приближение к этому идеалу, по другому поводу реализованного в 50-х годах французским ученым Гасто (Gastaut, 1954) в нашем объединенном Интернетом и все же таком разобщенном мире, — вопрос прежде всего лидерства и, конечно, финансирования в науке.
Известна дискуссия о кризисной ситуации в оценке результатов картирования высших функций мозга в целом (Fox et al., 1998; Cabeza Nyberg, 2000; Grezes, Duety, 2001; Chein et al., 2002; Phan et al., 2002; Jobard et al., 2003 и др.). Несмотря на это, данная конкретная линия исследований мозговой организации творчества как будто бы «держится на плаву», прежде всего, по-видимому, за счет рациональной конструкции тестов и адекватных приемов анализа. Физиологические результаты, как видно из данных статистики, достаточно надежны.
И в то же время, как видно именно из приведенных выше данных 2000–2005 годов, топически результаты ЭЭГ и ЛМК, и прежде всего по мозговым зонам максимальной значимости для вербального творческого процесса, не совпадают. Накопление материала увеличило этот разрыв. Такого рода разночтения, по-видимому, не только наша локальная проблема. Отсюда на основе первых наших работ, и именно тех, которые были проведены на сходной или одной и той же группе волонтеров (2000–2001), была предпринята попытка сопоставить данные полиметодических исследований о мозговой организации вербального творческого процесса по зонам максимальной значимости мозговых перестроек и в зависимости от конкретных контрастов.
Таблица 3. Соответствие проекций стандартных ЭЭГ-отведений системы 10–20 и полей Бродмана
Для топографического сопоставления результатов мы предприняли попытку использовать единый анатомический (топографический) язык полей Бродмана. ЭЭГ-данные рассматривались через таблицу соответствия стандартных ЭЭГ-отведений (системы 10–20) с полями Бродмана, этот же язык (поля Бродмана) использовался нами в описании топографии результатов ЛМК(табл. 3).
Зоны наибольших изменений ЛМК и локальной синхронизации могли анатомически (топографически) совпадать и могли, наоборот, так же существенно анатомически различаться. Приведем некоторые конкретные данные такого сопоставления.
В исследованиях, взятых в основу сопоставления, в наиболее значимом контрасте D — Е (оба задания творческие) локальные изменения на ПЭТ четко прослеживались в правой лобной доле (ПБ 10, 11, 44, 45, 46, 47). Изменения ЭЭГ в данной области в тех же условиях выявлены не были. Можно медитировать на тему о том, что в этом случае изменения импульсной активности (ЛМК) проявлялись без местной и без дистантной синхронизации. В контрасте D — R обнаружена активация ЛМК в левой лобной доле (ПБ 6/8, 8, 46) и теменно-затылочной области (ПБ 37, 7, 19) слева. На ЭЭГ изменения ПС обнаруживаются в обеих лобных долях и также превалировали слева (ПБ 45, 8, 9, 10), топографически, не идеально, но все же как бы подтверждая данные ЛМК, дополняя их раскрытием физиологической сущности изменений, — большие области мозга объединялись видимым образом в творческой работе для реализации задачи D. Как указывалось выше, разные контроли, разные контрасты позволяют выявить мозговую организацию различных сторон творческого процесса.
Несомненно, проведение ПЭТ— и ЭЭГ-исследований у сопоставимых (сходных) групп испытуемых при использовании одних и тех же психологических тестов позволило получить большой массив новой информации. Однако именно она при всей актуальности идеи призыва к полиметодичности убедительно показывает, что даже в тех случаях, когда значимые изменения мозговой нейродинамики, получаемые с помощью различных методик, топографически сходны, они, описывая разные стороны жизнедеятельности каждой зоны мозга, всегда могли и должны были расцениваться лишь как взаимодополняющие данные, представляя все более полную картину развивающихся в мозгу событий, не отрицая, а лишь дополняя данные, полученные с помощью различных подходов.
В ходе дальнейшего изучения вопроса были получены убедительные примеры взаимных дополнений, расшифровки локальных событий в мозгу. Так, в контрасте «творческое, эмоционально-нейтральное задание — контроль» на рис. 7 выявлена локальная десинхронизация в ЭЭГ в области левой лобной доли, и одновременно в той же области зарегистрирована активация ЛМК (Шемякина, Данько, Медведев, 2005). Отсюда можно себе представить, что «активация» ЛМК здесь действительно представляет активацию нейронной активности без ее структурирования. В этом частном случае данные пространственной синхронизации подтверждают эти соображения. Можно привести и другие примеры соотношений данных ЭЭГ и ЛМК, однако следует помнить, что это всегда будет один из возможных вариантов их взаимодополняющих свойств.
Допустимо полагать, что использованный нами топографический подход может рассматриваться как своего рода предыстория новой методологии, где комплексное многоуровневое описание физиологических процессов в каждой зоне мозга явится основой новых, далее действительно содержательных карт нейродинамических событий в мозгу.
Используя высочайшие современные технологии исследования мозга, мы все, как хорошо известно, пережили эйфорию картирования самых различных мозговых функций. Выпущено бесчисленное множество статей в профильных и не очень профильных изданиях, созданы обобщающие труды (Gusnard and Raichle, 2001). Исследование мозговой организации различных видов психической деятельности и состояний привело, однако, с накоплением материала к тому, что при успехах в почти каждой из отдельных работ, как указывалось выше, создалось впечатление о том, что физиологические корреляты самых разных видов психической активности могут быть обнаружены почти в каждой точке мозга. С другой стороны, как видно из приведенных выше данных наших наблюдений и новейших данных литературы, сложнейшие процессы высшей нервной деятельности «задействуют» большое количество областей мозга.
При всем накопленном «многознании» о мозге человека «кризисный аспект» сегодняшней ситуации невольно напоминает давние споры, ставшие анахронизмом уже в середине XX столетия, об эквипотенциальности мозга (Lashley) и локализационизме, представлений о мозге как лоскутном одеяле, сотканном из самых различных центров, в том числе и «очень» высших функций. Как известно, восторжествовал «третий», системный подход, в который «улеглись» и прошлые споры и укладываются новые данные. Сегодняшнее положение в картировании высших функций, кстати, дополнительно подтверждает представления об обеспечении этих функций мозговой структурно-функциональной организацией с жесткими и гибкими звеньями (Бехтерева Н. П., 1966).
Можно понять результаты картирования или, точнее, подлежащих им событий в мозгу с позиций огромного востребования именно гибких звеньев системы обеспечения психических процессов в оптимальных условиях жизни и психологического эксперимента, однако при поиске жестких (основных) звеньев системы заставляет обращаться к дополнительным приемам анализа (см. выше) и, может быть, не сразу, обязательно к данным более тривиальных методик (имеются в виду, в частности, данные электростимуляции мозга, обобщенные Валленштейном (Vallenstein, 1973) и у нас в лаборатории В. М. Смирновым (1976). Сегодня надо отдать должное методам анализа, используемым в науке о мозге, — из сложностей топографического сходства карт мозга при самых различных процессах высшей нервной деятельности и нередком множестве достоверно активированных зон в каждом данном исследовании нужные решения находятся с помощью дополнительных приемов анализа данных. Было бы очень заманчиво найти пути увеличения надежности методов, подобных уже упоминавшейся F-статистике. Подчеркнем, однако, уже сегодняшний анализ позволяет без обращения к данным инвазивных методов находить «жесткие» звенья систем, в большинстве случаев зоны мозга, наиглавнейшие для какой-то данной деятельности, и обеспечивать контроль валидности данных. На этом можно было бы и закончить обсуждение данной позиции, хотя здесь возможны и дальнейшие прорывы. Но у нас уже и сейчас есть в активе «кое-что», что определяет наш оптимизм в будущем изучаемой проблемы. Это — воспроизводимость результатов, о которой мы упомянем и далее в тексте при описании развития работ. Для меня как физиолога воспроизводимость результатов — наиболее надежный критерий их валидности.
Несмотря на проблемы в продвижении в познании организации и механизмов мозга за счет полиметодических исследований, именно эта позиция, по-видимому, все же наиболее перспективна. Некоторые трудности, неизбежно ждущие исследователей при реализации этого рода работ, иллюстрированы нами выше.
Работая всю долгую жизнь в коварной проблеме «Мозг человека», видишь не только угнетающий, но и мобилизующий эффект казалось бы иногда тупиковых ситуаций, преодоление которых подтверждает известный тезис развития знаний по спирали. В XX столетии произошли два уже упоминавшихся выше основных методологических прорыва в изучении мозга человека (Бехтерева, 1997; первый, в котором исследователь обрел полноту возможных тогда знаний о точке мозга, — инвазивные исследования, и второй — технологическим прогрессом обусловленный — получения монометодических знаний о всем мозге). Полагаем, что получение с помощью современных методик полноценных знаний о точках мозга и объединение данных в целую картину явится следующим уровнем этой спирали и поможет еще дальше продвинуться по бесконечной дороге познания мозга человека. Перспективность этого пути несомненна. Он на сегодня иллюстрируется пилотной работой С. В. Медведева и А. М. Иваницкого (2003) и других.
То, о чем говорилось выше, относилось прежде всего к усовершенствованию и физиологической расшифровке данных картирования мозга. И в то же время, веря в значение совершенствования этого, первого, базисного этапа в изучении мозговой организации высших функций мозга, и в частности творчества, уже сейчас важно и можно исследовать мозговые механизмы реализации творчества, его облегчающие и отягчающие факторы. Понятно, что даже будущая полноценная карта мозга приобретает особый смысл при раскрытии управляющих механизмов мозга.
С целью подхода к этой проблеме использовалось изучение влияния индуцирования эмоционального фактора и детекции ошибок на нейродинамику мозга при вербальном творчестве, отражающуюся в картах, приведенных в ходе изучения собственно мозговой организации данного процесса или специально дополнительно сконструированных по тому же основному принципу. В обоих случаях, также дополнительно к приведенным выше, использовались и еще некоторые другие психологические «субтесты» (Шемякина, Данько, 2004).
Так, например, в основном задании испытуемые должны были предлагать как можно больше оригинальных определений эмоционально положительных, отрицательных и нейтральных понятий через понятия из других семантических полей. В контрольном задании применялась выработка определений к эмоционально нейтральным понятиям через слово из того же семантического поля. Субъективное изменение креативности при введении эмоционального фактора характеризовалось некоторым увеличением беглости, однако при уменьшении оригинальности ответов.
Анализ показал более выраженный эффект эмоциональной индукции на процессы в коре головного мозга по сравнению с эффектом, вызванным заданием творческого процесса, а также влияние характера эмоций на изменения мозговой активности. Без индукции эмоций наибольшие изменения локальной синхронизации, как приведено выше, при выполнении творческих заданий наблюдались в левой лобной зоне (уменьшение локальной синхронизации). Пространственная синхронизация при этом уменьшалась главным образом в межполушарных парах с фокусами сходимости в переднелобных, передне-, средневисочных зонах левого полушария и средне-, задневисочных зонах правого полушария (а также в зонах отведений — F4, 02). Индукция положительных эмоций вызывала существенное увеличение локальной и пространственной синхронизации с участием большинства зон коры. Индукция отрицательных эмоций была связана с топографически более диффузными и разнонаправленными по знаку (и увеличение, и уменьшение) изменениями параметров ЭЭГ. Положительные эмоции в данном эксперименте вызывали больший эффект, чем отрицательные. На основе данных количественной ЭЭГ показано, что эффекты «творчества» и вызванных положительных эмоций могли быть противоположными по знаку. Особенно отчетливо это проявлялось в бета-2 (18,5–30 Гц) диапазоне ЭЭГ (см. рис. 7).
Исследование с индукцией эмоций как одного из возможных управляющих механизмов было предпринято нами на основе хорошо известного положения, что творчество, как правило, происходит при изменении эмоционального фона индивидуума. Однако на основе физиологических данных создалось впечатление, что вызванные в нашем эксперименте эмоции были чужеродными творческому процессу. Из литературы и жизненной практики известно, что соотношения эмоционального и творческого факторов очень неоднозначны, что в известной мере сопоставимо с тем, что мы видим в мозговой реорганизации при данной пилотной модельной ситуации с попыткой оценки влияния эмоционального фактора на вербальное творчество. При творческом процессе развивается свое, особое эмоциональное состояние, в данный момент и именно этому процессу присущее. Мы полагаем, что изучение соотношений эмоций и творческого процесса должно быть продолжено и, в частности, с помощью дополнительного конструирования психологических методик (тестов).
Одним из открытых нами ранее управляющих механизмов мозга является детектор ошибок. Огромное количество статей, опубликованных в последние годы по поводу детекции ошибок, полностью подтвердило наличие в мозгу такого механизма. Показана (Bechtereva et al., 2005) его обязательная «задействованность» в определенных условиях, в связи с чем именно при исследовании проблемы творчества мы позволили себе использовать специальный для данного случая методологический прием. Сущность этого приема состояла в проведении исследований в условиях, в которых детектор ошибок обязательно должен был активироваться, что, позволяя обходиться без одновременной регистрации активности самого детектора ошибок, расширяло возможности собственно психофизиологического изучения творчества.
Как известно и как неоднократно подчеркивалось здесь, одним из обязательных определений творчества считается отход от стереотипа, предложение новых оригинальных, продуктивных решений. В то же время по ходу всей формирующейся (формируемой) индивидуальной жизни развитие индивидуума всегда представляет собой процесс развития и определения границ дозволенного. Творчество, как хорошо известно, всегда развивается в рамках какой-то деятельности и одновременно происходит с выходом за ее рамки.
Проблемные ситуации, неизбежные в изучении мозговой организации творчества, не только породили накопление ценных фактических данных, но и вызвали размышления и осмысление возможных идейно-методических перспектив проблемы.
В изучении вопроса о роли детектора ошибок в процессе творчества мы ориентируемся на хорошо известную многоплановость, поливалентность мозговых механизмов. Отсюда известная ограничительная роль детектора ошибок может проявиться и негативом, и позитивом — речь идет не только о «запретах», но и о возможности поддержания с помощью детектора именно нетривиальности и продуктивности творческого процесса. В исследовании и первого и второго аспектов исключительно важна конструкция психологических тестов.
Прямых данных о возможных отношениях детектора ошибок и творчества сейчас практически нет. Однако кое-что об отношениях детектора ошибок и мыслительных процессов можно извлечь из экспериментальных данных.
Мировой экспериментальный материал по изучению детектора ошибок в мозгу в психологическом плане, как правило, базируется на реализации испытуемыми не только простых, но и более или менее сложных задач высшей нервной деятельности. В том же плане могут быть рассмотрены и наши наблюдения при прямой регистрации реакций детекции ошибок в области передних отделов поясной извилины в тесте с прослушиванием правильных (корректных) и ошибочно построенных (некорректных) фраз (Bechtereva et al., 2005, рис. 8). И наконец, уже более прямо свидетельствует о возможной роли детекции ошибок собственно в творческом процессе топографическое единство мозговых зон детекции ошибок и «главных» творческих зон, в частности ПБ 40, 8. В литературе имеются указания на то, что ПБ 40 в процессе принятия решений более активна при низкой частоте появления ошибок (Paulus et al., 2002). Так как в творчестве теоретически не может быть ошибок и предварительного ответа на творческую задачу не существует, этот анатомо-функциональный факт дает дополнительные основания полагать, что связь может осуществляться не только по одной из возможных схем отношений творчества и детекции ошибок, но проявляться и «негативом», и «позитивом».