— Первый, я База, — вызвал Самохин. — Костров на связи.
— Что говорит?
— Вертолёты после рассвета не придут. Погода закрывает перевалы. Экипажи пока ждут.
Я посмотрел на тёмное небо.
— А резерв?
— С соседней заставы отправили мотоманевренную группу, но они не прошли. Дорога перекрыта в двенадцати километрах отсюда. Обстреляли колонну, есть раненые. Сейчас отошли к посту.
— Кто перекрыл?
— Пока неизвестно. Человек двадцать, может, больше. У них пулемёт и гранатомёт.
— Это та же группа, которая пришла к посёлку.
— Наверное.
— Не наверное. Они отошли не к границе, а к дороге. Им сам посёлок не нужен. Их задача — отрезать заставу и не дать подойти резервам.
— Передать Кострову?
— Передай. И пусть не пытается гнать сюда людей по этой же дороге. Их там положат. Нужен обход.
— Он знает. Обход займёт часов шесть, если они вообще пройдут.
Шесть часов сейчас казались почти хорошей новостью. Вчера помощь обещали через час, потом к вечеру, затем к рассвету. Если так пойдёт дальше, к нам придут сразу после окончания войны.
— Что с соседними заставами? — спросил я.
— На семнадцатой бой. У них попытка перехода, до пятидесяти человек. На четырнадцатой обстреляли пост из миномёта. Отряд собирает резерв и туда. Костров сказал, что людей почти нет.
— Понял. Через полчаса буду на заставе.
Школу оставили Соколову. Лунёва перенесли на заставу, хотя Чернов и возражал, ему снова стало плохо, и хотя до заставы было чуть меньше километра, трясти человека с возможной травмой черепа без необходимости Чернов не хотел. Громова и Юлдашева я тоже оставил в санчасть. Оба сопротивлялись, особенно Громов.
— Я ходить могу. Стрелять тоже.
— Вижу.
— Тогда какого хрена я должен лежать?
— Потому что через восемь часов ты мне понадобишься. Если сейчас продолжишь бегать с осколком в ноге, к вечеру свалишься.
Юлдашев спорить не стал. Он побледнел, рука снова начала кровить. Чернов погнал обоих в своё логово как пастух предназначенных на заклание баранов. Разве что только кнутом не бил, но орал и подгонял он их очень похоже.
На заставу мы пришли перед рассветом. Во дворе горели две закрытые керосиновые лампы. Повар разливал чай, водитель ГАЗ-66 таскал ящики с боеприпасами из склада к главному зданию. Хотим сидел на ступеньках и перетягивал голеностоп новым бинтом. Увидев меня, спрятал конец бинта в сапог и поднялся.
— Я могу ходить.
— Вот сейчас и проверим. Бери ещё бойца и отнеси сухой паек и чай тем, кто на постах.
Самохин занимал обе радиостанции сразу. На одной переговаривался с постами, на второй слушал сеть отряда. Рядом лежал лист бумаги, исписанный позывными, цифрами и короткими фразами.
— Что поймали? — спросил я.
— Много всего. Они ночью работали почти открытым текстом. Часть на дари, часть на таджикском. Рахмонов нужен. Я записал всё что услышал и часть попробовал превести с разговорником, но там какая-то белиберда получается.