— Вертолёта не будет.
— Я слышал.
— Сколько он протянет?
Чернов поморщился.
— Может сутки. Может час. Я не рентген. Стабилизировал, чем мог.
— Поговорить с ним нужно сейчас.
— Работайте. Он пока в сознании.
Ашурова перенесли из школы на заставу вместе с остальными тяжёлыми ранеными. Он лежал в комнате дежурного на снятой с петель двери, заменявшей носилки. Лицо стало серым, на лбу выступил пот. Рядом висела бутылка с раствором. Увидев меня и Рахмонова, участковый отвёл взгляд.
— Как себя чувствуешь? — спросил я.
— Плохо.
— Это нормально. В тебя стреляли.
— Знаю.
— Тогда знаешь и кто стрелял и за что.
Он посмотрел на Рахмонова. Тот стоял у стены и молчал.
— Зачем? — спросил Ашуров.
— Ты стрелял по школе, — ответил Рахмонов. — Там были дети.
— Я не по школе стрелял.
— А куда?
Участковый закрыл глаза. Разговор быстро уходил не туда, поэтому я придвинул табурет и сел рядом.
— Послушай, капитан. Если доживёшь до суда, там объяснишь, куда стрелял и почему. Сейчас меня интересует другое. Кто эти люди? Сколько их и что они собираются делать?
— Не знаю.
— Тогда ты нам не нужен. Нам больше не о чем говорить. Рахмонов, заканчивай с ним.
Я поднялся.
— Подожди.
Я снова сел.
— Мне обещали, что стрельбы не будет, — сказал Ашуров. — Они должны были пройти ночью. Через посёлок не пошли бы.
— С оружием?
— Да.
— Сколько человек?
— Не знаю точно. Говорили, сорок.