Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И, заметив недоумение и холодность в лице сестры, он всей силой нежности, дружбы и любви потянулся к тем, кто преодолевал грязную, трудную жизнь не только там, в мастерской в Кожевниках, а дальше и глубже, там, откуда вышел его отец. Семен Иванович отошел от сестры и сделал шаг навстречу подходившим летчикам.

Поблескивая золотой окантовкой петлиц над воротниками белых халатов, загорелыми чистыми лицами, белыми зубами, они шли, посмеиваясь над собой и желая показать всем, кто им встречается, что они и сами видят смешную сторону своего костюма, но принимают ее, раз уж нельзя иначе. Почти щеголевато они остановились, приветствуя врача и сестру, и спросили, где лежит летчик Звягинцев и можно ли к нему.

— Сестра сейчас попросит его к вам сюда: он уже всюду ходит сам, — сказал Семен Иванович, задумчиво глядя на летчиков, слыша удаляющийся звук шагов сестры Ивановской и стараясь вспомнить, что это у него сейчас было неприятное, испортившее настроение. Но оно не вспоминалось.

«Молодцы, — подумал он. — Будто их мыли и скребли с самого детства. А, небось, вон тому крепышу, похожему на Егорку, так же как Егорке, в детстве кричала мать: «Не скребись!» И почему все-таки военные в форме лучше выглядят, чем врачи? Хотя и у врачей может быть такая же складная фигура, и зубы могут так же блестеть, а вид не тот… В походке, наверное, все дело».

И он вспомнил, что из-за привычки низко наклоняться над полем операции он и зрение себе попортил и привык сутулиться.

«Ночами сидел над книгами, а теперь девушкам не нравлюсь», — неожиданно для себя закончил он.

Звягинцев, запахивая халат, роняя на ходу туфлю с левой ноги и поддевая ее ногой, торопясь и волнуясь, шел навстречу товарищам.

15

Превосходное течение послеоперационного периода у Звягинцева радовало, как это всегда бывает в случаях избежания большой и серьезной опасности, и врачей, и сестер, и все были очень внимательны к лейтенанту. Условия, в которых произошло его ранение, было еще первым и необычным случаем за три месяца войны. До сих пор еще ни разу в госпиталь не привозили летчика, употребившего таран для уничтожения самолета врага.

Все работники госпиталя считали Звягинцева героем особенного склада, человеком, который не только повел самолет на таран, но и не потерял присутствия духа, хладнокровия и уверенности, когда ему пришлось, опасно раненному, вести самолет назад, в аэродрому. По мнению всех окружавших его врачей и сестер, он уже простился с жизнью, отдал ее Родине, и только чудом она вернулась к нему обратно.

И в красноармейских палатах обсуждался вопрос о таране Звягинцева. Однажды Семен Иванович услышал, как Володя — раненый из «выходной» палаты, обладавший способностью доводить свои мнения до абсурда, спорил со своим соседом — молодым сталеваром. Сталевар — комсомолец и славный парень — высказал мнение, что таран — это такая же точка высшего мастерства, до которой поднимается каждый мастер в своем деле, будь он литейщиком, доменщиком, строителем, — всегда высшая точка мастерства требует смелости и отказа от себя, но зато и содержит в себе самой возможность совершенно благополучного окончания, почему сталевар и оценил в Звягинцеве высокое мастерство больше, чем личную смелость.

— Просто смелость — это хорошо, — сказал он, — но можно быть мастером и в смелости. У Звягинцева никакое не особенное геройство, а знание до мельчайших подробностей своего дела. Вот это что. А вел он машину назад на аэродром по инстинкту самосохранения, конечно, имея в себе незаурядную силу характера. Ну, да любой мастер своего дела и не может быть без характера…

— Какой может быть инстинкт самосохранения? — яростно возражал ему Володя. — Давно объявлена война пережиткам капитализма в сознании человека. Вот этот самый инстинкт — для нас пережиток, потому что только трус им может руководиться.

Сталевар возражал, горячился, но Володя спорил до тех пор, пока не подошел комиссар госпиталя и не высказался насчет инстинкта самосохранения в пользу сталевара.

Комиссар любил говорить о таране Звягинцева. Раненые, разговаривая об этом, прикидывали, кто из их близких был бы способен на равноценный поступок, вспоминали то товарища, которому это было бы по плечу, то деда ходившего с рогатиной на медведя, то отца спасшего трех человек из горящего дома, — случай храбрости, почти исключительной для своего времени. Комиссар замечал, что каждый переживал историю ранения Звягинцева, как что-то свое, перенесенное на своих близких, возможно и не имевших качеств, которыми обладал Звягинцев. Но перенесение образа героя и приближение его свойственно людям так же, как перенесение любви, созданной и изображенной Пушкиным или Лермонтовым, на свои собственные, возможно, менее значительные чувства. И если в этом почетная роль поэта — возвышать чувства людей, то так же почетна и роль героя, потому что он, кроме собственного героического поступка — спасения и помощи товарищам, еще поднимает тысячи людей до понимания и ощущения в себе того же героического начала. Иными словами, разговор о смелом лейтенанте воспитывал.

Удивительно было, что это свое — у красноармейцев было не личное, а общее. Многие из раненых сами бывали в не менее трудных положениях, чем Звягинцев, но своего трудного не считали за особенное. Комиссар умел различать среди сотен раненых бойцов разные оттенки смелого и героического и уважать людей, способных на великое дело, несмотря на их внешнюю простоту и незначительность.

И вот теперь в госпитале был другой человек, совершенно не похожий на Звягинцева, — с широким мальчишеским лицом, коротким носом, робкий и даже как будто боязливый, — Фролов и сестры рассказывали, как Калинушкину стало дурно во время перевязки, — и до того свой, что в нем сразу и не ощутили ничего героического.

Но сразу же после операции все в госпитале узнали, какое трудное и ответственное дело выполнил Калинушкин, как Петр Александрович сам сделал ему рядовую, несложную операцию (но как сделал!). Тогда до сознания всех стало добираться, что хирург хотел помочь не просто тяжело раненному красноармейцу, бойцу обычной стрелковой части, очень скромному на вид, но и особенному человеку, сумевшему выполнить в очень трудных для него условиях, за себя и за товарища, все, что им было поручено командованием.

На другой день к палате, куда положили Калинушкина, подходили и спрашивали о нем и Майоров, и Митрошин, и комиссар госпиталя — Сергей Яковлевич. Майоров и Митрошин спрашивали Лосева, с которым были из одной местности, а комиссар — сестру Ивановскую и сестрицу в круглых очках — Викторию, недавно перешедшую в палату тяжело раненных.

Лосев взглянул своими горячими огромными глазами на товарищей. На их вопрос о Калинушкине он сказал, что — сами должны понимать — дело было серьезное и парню досталось крепко. Лосев главное видел в том: с ногами или без ног останется Калинушкин, потому что парень он молодой и по земле ему ходить еще придется много. Товарищи согласились с ним и поговорили о трудности борьбы с танками. Они не рассуждали о геройстве человека, поборовшего танк, а сначала рассмотрели вернейшие способы, уничтожения вражеских машин. И уже с этого, совершенно иного поворота одобрили Калинушкина.

Потом с той дружбой, для возникновения которой не надо времени, а только знание человека, подошли и посмотрели на него очень сочувственно, по-мужски, без тени жалостливости. Калинушкин открыл глаза и хотел что-то сказать, но Митрошин грубовато остановил:

— Лежи, лежи, ладно… После наговоришься…

Сестра Ивановская ответила Сергею Яковлевичу, что Калинушкин — человек замечательный и что он и сам не понимает, какой он герой.

— Так, так, — сказал Сергей Яковлевич, немного насмешливо взглянув на сестру, и пошел к себе в дежурную.

Комиссар знал всех раненых, поступавших в госпиталь. Человек старый, побывавший чуть не во всех областях страны, он почти с каждым вспоминал его родину, как место, хорошо ему знакомое. Раненые дали ему прозвище «Земляк», — почти к каждому комиссар обращался приблизительно так:

— Так вы из Пензенской? Как же, знаю. Выходит, что мы чуть не земляки. В Башмаковском районе не бывали? Земетчина? Так это же совсем рядом. Ну, а я жил в Знаменском: длинное село, на семь верст. Прежде там помещика Келлера земли были…

— Да это же наш совхоз там, — оживлялся раненый. — Давно ли вы оттуда?

— А вот у этого самого Келлера в пастухах ходил…

И разговор продолжался.

В других областях комиссар побывал во время гражданской войны или в период сталинских пятилеток. Больные с комиссаром говорили охотно, а он сообщал им невероятное количество экономических сведений о различных районах, и обычно вокруг него собиралась целая аудитория.