— Долг к её мнению отношения не имеет.
— Кроме случая, когда мнение окажется благоприятным.
— Тогда он войдёт в приданое. Я слова не меняю.
— Именно это меня и беспокоит.
— Что я держу слово?
— Что за каждым разговором с вашей дочерью на столе незримо лежит заёмное письмо.
Хлудов нахмурился.
— Она о нём не знает.
Он на несколько секунд замолчал. Этот довод был для него неудобнее прочих. Анфиса могла свободно составлять мнение обо мне, не зная, что её согласие стоит тысячу восемьсот рублей, дом и типографию. Я такой свободы не имел. Любая симпатия немедленно соединялась с выгодой, и отделить одно от другого нельзя было одним честным намерением.
— Вы хотите сказать, что моя дочь вам понравилась, но жениться на ней не станете из-за долга? — спросил Хлудов.
— Я хочу сказать, что видел её первый раз.
— Приходите ещё. Остальное решите сами.
— А князь?
Хлудов махнул рукой, будто князь находился не в нескольких городских кварталах, а за тем самым океаном, через который прибыли мокасины.
— Илларион Петрович человек достойный. Но одно дело — достойный человек, другое — муж для купеческой дочери. Он в своём кругу живёт.
— Круг можно расширить.
— Не книгой и не разговором.
— С чего, по-вашему, начинаются знакомства?
— У князей — не так, как у нас.
— Вы говорили, что он обращается с вами как с деловым человеком.
— Со мной у него дело.
— Значит, дело способно провести человека через сословную границу.
— До кабинета. Не до венца.
Он не говорил с обидой. Граница между сословиями представлялась ему частью устройства общества, такой же реальной, как срок платежа или цена дома. Хлудов мог иметь деньги, вес и знакомства, мог разговаривать с князем по делам, но не рассчитывал, что этого хватит для брака дочери. Поэтому Илларион оставался лучшим в отвлечённом смысле, а я — подходящим в практическом.
— Вы назвали князя, потому что не соглашались на человека хуже, — сказал я.
— Верно.
— Но не верите, что лучший согласится.
— Верно.
— И решили, что я достаточно хорош и достаточно возможен.
Хлудов подумал.