Я повернулся к улице. У калитки никого не было; извозчика предстояло искать на перекрёстке. Хлудов не торопился возвращаться в дом. Разговор, ради которого он вызвался меня проводить, только начинался.
— Вы сами назвали князя, — напомнил я.
— Вы спросили лучшего. Я назвал.
— Не вероятного.
— О вероятном вы не спрашивали.
— А теперь спрашиваю.
Парамон Ильич посмотрел на меня, и тяжёлая усмешка ненадолго изменила его лицо.
— Вероятный сегодня сидел за моим столом.
Намёк был достаточно прямым, чтобы не нуждаться в толковании. Хлудов не верил, что древний княжеский род примет купеческую дочь, зато молодой дворянин без близкой семьи, с заложенным домом и едва открытой типографией казался ему человеком более доступным для разумного соглашения. Я обладал происхождением, Анфиса — состоянием, Парамон Ильич — бумагой, способной соединить всё без лишних расходов.
— Вы опять возвращаетесь к первоначальному замыслу, — сказал я.
— Я от него не отказывался.
— Мы договорились искать другой путь.
— Ищите.
— Но одновременно предлагаете мне не искать слишком далеко.
— Я ничего не предлагаю. Михаил Андреевич хотел вас познакомить, — продолжил он. — Не князя с ней. Вас.
— Михаил Андреевич оставил после себя слишком много желаний без объяснений.
— Это желание было разумное.
— Потому что теперь вы видели нас в одной комнате?
— Потому что она вас слушала.
— Анфиса Парамоновна любит умные разговоры.
— Вот и разговаривайте.
— До свадьбы?
— До решения.
— Чьего?
Хлудов посмотрел на меня тяжело.
— Обоих.
Он произнёс ответ без колебаний, и всё же я понял: Парамон Ильич уже выбрал форму хорошей жизни для дочери и теперь старался лишь сделать так, чтобы она сама вошла в подготовленную дверь. Принуждением он это не считал. Человек оставался свободен выбрать разумное решение из тех, которые отец признал допустимыми.
— А если Анфиса Парамоновна решит, что я ей не подхожу? — спросил я.
— Тогда не подойдёте.
— И долг останется?