— Мы этим и заняты.
— Я слышу всё про Америку и типографию.
— Алексей Николаевич знает обо мне ещё меньше.
Парамон Ильич повернулся ко мне.
— Спрашивайте.
Предложение прозвучало так, словно он выставил на стол книгу с открытыми счетами. Анфиса поставила чашку и спокойно ждала. Мой перечёркнутый список лежал дома под книгой расходов. Без него приходилось пользоваться тем способом, который я сам выбрал: смотреть на человека, слушать ответы и не превращать знакомство в опрос.
— Вы читали, когда я вошёл, — сказал я. — Что за книга?
Анфиса взглянула на томик возле мокасин.
— Описание старых русских книг из одного частного собрания.
— Вам интересны старые книги?
— Мне интересны книги, у которых можно установить происхождение. Кто владел, где хранились, что переписывали на полях, почему один экземпляр сохранился, а другой исчез.
— Значит, содержание для вас вторично?
— Содержание книги и история самой книги — разные предметы. Один не отменяет другого.
Голос её изменился едва заметно. Фразы стали свободнее, взгляд — живее. Парамону Ильичу тема была знакома; он взял ещё один кусок сахара и приготовился переждать разговор, ценность которого для хозяйства представлялась ему сомнительной.
— В Америке я видел каталоги, где книгу описывали так, будто продавали не текст, а её прошлое, — сказал я.
— И покупали?
— Чем убедительнее прошлое, тем охотнее.
— Даже если книга плохая?
— Плохая книга с хорошей историей продаётся лучше хорошей без истории.
— Это несправедливо.
— Рынок редко ставит справедливость первой строкой объявления.
Она посмотрела на меня с настоящим интересом.
— Вы всё сводите к продаже?
— Не всё. Иногда к доверию. Но доверие тоже приходится заслуживать объяснением.
— Поэтому вы принесли мокасины.
— Поэтому я рассказал их историю.
— Которую нельзя проверить.
— Зато можно сохранить.
Анфиса коснулась края полотна, в которое они были завёрнуты.
— Хорошо, Алексей Николаевич. Мокасины я сохраню. Возможность знакомства тоже. Дружбу оставим до того времени, когда у неё появится собственная история. А теперь расскажите, что именно в России после пяти лет отсутствия показалось вам самым странным.