— В Америке это принято?
— Там принято многое. Большая часть человеческих странностей легко объясняется расстоянием.
Она кивнула.
— Теперь подарок, — сказал я.
Я развязал бечёвку и снял бумагу. Под ней осталось чистое полотно. Один край зацепился за бисер, и мне пришлось осторожно освободить его пальцами. Мокасины появились постепенно: сначала мягкая подошва, затем потемневшая кожа и мелкий цветной узор.
Анфиса подалась вперёд. Хлудов тоже посмотрел внимательнее.
— Это башмаки? — спросил он.
— Мокасины.
— Женские?
— Вероятно.
Анфиса взяла один из них. Она держала его обеими руками, осматривая шов, подошву и вышивку. Пальцы прошли вдоль края, задержались над потёртостью и осторожно коснулись бисера.
— Их носили, — сказала она.
— Да.
— Вы?
— Мне они малы.
— Тогда почему они были у вас?
Я выдержал короткую паузу. История, приготовленная для мокасин, наконец, получила слушателя. Анфиса смотрела на меня поверх маленькой кожаной обуви, а Хлудов ждал рядом, положив ладони на колени. В прежней жизни такой момент назывался вниманием аудитории. Сейчас важнее было, что в комнате сидел всего один человек, которому предназначались слова.
— Я хранил эти мокасины как память об очень хорошем человеке, — сказал я. — Человеке, которому многим обязан. Они прошли со мной долгую дорогу. Среди вещей, привезённых из Америки, у них было особое место.
Анфиса посмотрела на второй мокасин, лежавший на полотне.
— Этот человек подарил их вам?
— Они связаны с памятью о нём.
Фраза оставляла достаточно пространства и не требовала имени, места или обстоятельств. Анфиса услышала эту осторожность. Её взгляд на мгновение задержался на моём лице, затем вернулся к подарку.
— Почему вы решили расстаться с ними теперь?
— Потому что моё прошлое осталось дальше океана. Хорошее прошлое. Возможно, лучшее из того, что у меня было. Но сейчас я начинаю новую жизнь на новом месте и должен смотреть вперёд.
Я говорил медленнее, чем в начале разговора. В словах имелась правда, хотя относилась она не к мокасинам и даже не к Америке. Моё прошлое действительно осталось дальше любого океана. Вернуться туда нельзя было ни за деньги, ни на хорошем корабле, ни с правильно составленным маршрутом.
— Выбросить эти мокасины было бы кощунственно, — продолжил я. — Держать их в сундуке, где они станут только напоминать мне о закрытой двери, тоже неправильно. Пусть лучше хранятся у вас как милый сувенир с другого континента. Показывайте их друзьям и знакомым как забавную безделушку. Или храните как талисман — напоминание о том, что мир не ограничивается одним городом, одной страной и даже одним континентом.
В комнате на несколько секунд стало тихо. Из соседнего помещения донёсся негромкий звон посуды; служанка готовила чай и ждала знака войти. На улице проехал экипаж, колёса прошуршали по сухой дороге, их шуршание постепенно стихло.
Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Потом поправила их так, чтобы узор на обоих оказался обращён к свету.
— Вы приготовили эту речь заранее, — сказала она.
— Разумеется.