— Понятно.
Князь некоторое время смотрел на закрытую рукопись.
— Теперь о пределах, Алексей Николаевич. Что я вправе предложить от вашего имени?
— Я готов сказать, что не намеревался оскорбить Сабурова взглядом и не выражал пренебрежения ни к мундиру, ни к военной службе. Готов признать, что замечание о вине было резким.
— Извиниться за него?
— Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.
— Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?
— Да, ваше сиятельство.
— Полное извинение по тексту Сабурова?
— Исключено.
— Даже если без него примирение окажется невозможным?
— Исключено, — повторил я.
Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.
— Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?
Вопрос прозвучал без насмешки.
— Предпочту избежать, ваше сиятельство.
— Но просить об этом не станете.
— Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.
— Для пистолетной пули различие ничтожно.
— Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.
Князь посмотрел на меня внимательнее.
— Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, — сказал он.
— Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.
Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.
— Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?
— Именно так.
— Остальную форму вы предоставляете мне?
— Да, ваше сиятельство.
— Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?
— Нет.