Илларион Петрович слегка приподнял брови.
— Почему?
— Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.
— Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.
Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.
— Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.
— Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.
Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.
— Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, — сказал Илларион Петрович. — Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.
— Я понял, ваше сиятельство.
— Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?
Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.
— Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.
— Этого достаточно.
Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.
— Вы ожидали другого ответа? — спросил я.
— Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.
— Тогда нам понадобился бы второй бал.
— И ещё одна дуэль после него.
— Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.
Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая — той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.
— Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? — спросил князь.
— Не говорите, что я ищу встречи.
— Вы её приняли.
— Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.
— Сабуров питает.
— У него шире круг развлечений.
— Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.
— Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.
Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.