— А вы к которому относитесь?
— Ко второму. С некоторой надеждой когда-нибудь не мешать первому.
Анфиса перечитала абзац, на который я указал.
— Люди, знающие старые книги, скажут, что объяснение излишне, — произнесла она.
— Люди, знающие старые книги, всё равно прочтут дальше. Остальные могут уйти раньше.
— Вы рассуждаете как человек, которому важно удержать читателя.
— Это одна из немногих вещей, в которых я действительно понимаю.
— Даже если ради неё приходится упрощать?
— Упрощать мысль — плохо. Облегчать вход к ней — полезно.
Анфиса положила ладонь на страницу.
— Старые книги не обязаны быть лёгкими.
— Не обязаны. Но читатель тоже не обязан быть терпеливым.
— Значит, нужно подчиниться его нетерпению?
— Нужно дать ему причину продолжить. После этого можете потребовать столько внимания, сколько заслуживает предмет.
Она посмотрела на меня так, словно ответ оказался одновременно полезным и неприятным. Через несколько секунд взяла карандаш и сделала короткую пометку возле указанного абзаца.
— Что вы написали?
— «Объяснить раньше».
— Значит, я уже испортил вам страницу.
— Она и до вас была испорчена.
— Теперь хотя бы с участием владельца типографии.
Анфиса перелистнула несколько листов и остановилась на другом разделе.
— Здесь я пишу о семейных записях. Иногда книгу хранили не из-за самого текста. В ней отмечали рождения, смерти, браки, переезды. Она переходила к детям вместе с остальными вещами, но сохраняла то, что в других бумагах терялось.
— Семейная память в переплёте.
— Не только память. Иногда свидетельство.
— Для суда?
— Для семьи. Люди помнят события по-разному. Запись, сделанная в тот же год, оставляет меньше места для позднейших украшений.
— Не всегда.
— Что вы имеете в виду?
— Человек способен украсить событие сразу.
Анфиса задумалась.