Пустота в комнате чувств: читать начало книги онлайн

Я думаю, что мог бы полностью заполнить себя этой улыбкой – пока она не начнет прорастать клевером из кончиков пальцев. Тогда во мне не останется пустоты, только фигура губ, из которой складываются луга, звери на лугах, а потом и я сам. Я думаю: пусть твоя розовая улыбка скользнет мне в рот, забьет уши, проникнет во все поры, заткнет дыхательные пути, погружая в вакуум теплой безмятежности. Пожалуй, это может быть похожим на счастье.

Здесь душно. Весь город раздавлен небом. У труб отходят воды, подростки безумствуют во время грозы. Я люблю тебя еще дольше, чем бесконечно.

Я думаю, что в эту непогоду мог бы доверять всему, что ты делаешь. Позволять ощущению невесомости охватывать меня, отталкиваться ногами от самой высокой крыши и чувствовать, как твои руки непреложно ловят меня над бездной. В последнюю минуту. Сколько людей по всему миру стоят сейчас у окон и смотрят вниз? У каждого из них своя непогода. Все они наполнены твоей улыбкой, сами того не зная.

Окна зашторены. Здесь невозможно уснуть. Я старательно держу веки сомкнутыми. Я наполняю себя тобой. Fiat lux. Мне пишут письма последние друзья.

Ты псих. Мы уходим.

Это можно увидеть, когда в людном месте внезапно гаснет свет – и голоса невольных свидетелей мгновенно стихают, послушные воздвигнутому мраку. Это несформулированный закон души человеческой или древних варварских кровей первобытной жизни.

Темнота обязывает переходить на шепот.

Темнота во мне обязывает тебя стать шорохом одежды, дрожью тонких волосков на коже, чутко поднимающихся навстречу любым прикосновениям. То есть тем физическим шепотом тела, которое говорит себя, не нуждаясь в словах.

Темнота во мне наступает, когда гаснет свет, открывая первозданное небо, не тронутое городскими огнями.

Темнота во мне обязывает тебя. Это принудительная любовь, цепи звезд на запястьях и ошейник поющих сверчков. Это теплые губы – как ночное море, невнятное погружение, похожее на слепое возвращение к материнской утробе. Это ужас, восторг и тишина, в которых ты захлебнулся.

Темнота во мне обязывает.

Мы идем на свет.

Именно он сближает нас с миром, высвечивая объекты до видимости глазу, обозначая материю и метаморфозы материи: городские кварталы, снег на пальто, чашку чая, бежевые ключицы, напряженный живот, покрытый капельками пота и семени. Поэтому свет всегда предпочтительнее слов.

Мы идем на свет – ты немного впереди, я за твоей спиной, сунув руки в карманы и запрокинув голову к звездам. Звезды тоже светят, придавая реальности цвет и форму. Изображая наши лица. Шаги погружают в ритмичную медитацию, они похожи на движения секса или на движения секундных стрелок, отчитывающих время жизни. Возможно, это одно и то же.

Мы идем на свет, чтобы однажды выйти в ярко освещенный тупик, которым должно закончиться любое путешествие. Тупик в эпилоге зрения, тупик в жадно пульсирующих зрачках наших глаз.

Мы больше не разговариваем.

Мы идем и идем.

Одиночество – это особая форма благородства.

Лежать в поле, раскинув руки и упираясь лопатками в травы. Голой кожей впитывать солнце, как милостыню. Как милость или помилование.

Замолчать, замолчать совсем, прислонившись спиной к стенам бесконечных коридоров. Позволить тебе, как собеседнику, не более, чем положить руку себе на плечо.

Находить удовлетворение в молчании, почти эротическое удовольствие – понимая, что смаковать и оценивать его по достоинству не сможет никто, кроме тебя самого.

Оставаться по-своему упрямым – не спать, но гасить свет, стоять босиком у окон и видеть небо над черным силуэтом сада. Обращать к тебе, как к попутчику, изломанный понурый профиль.

Не дать ничему ускользнуть. Закрыть глаза. Сквозь опущенные веки видеть все.

И, достигнув абсолютного одиночества, познать нас с тобой гигантскими крылатыми рыбами, бесконечно любуясь их бесстрастным движением по траекториям непостижимой красоты.

Я уже давно не жду и не требую от жизни ничего, кроме стула.

Маленького деревянного стульчика (может быть, даже обыкновенной табуретки), с которым можно уйти от всего земного на крышу. Поставить его на краю карниза, сесть и долго пялиться в ночное небо наугад, огибая взглядом географию зодиака. Так долго, что однажды звезды станут расписанием самолетов или картой метро, пейзажем сельских дорог или школьным атласом. Станут скоростной трассой с придорожными ресторанчиками Сириуса и Арктура, Веги и Бетельгейзе, Альтаира и Альдебарана.