Хина снова посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, потом опять на ладонь, будто пыталась понять, почему после строгого приказа та всё равно ничего не сделала, а большой дядя всё ещё сидит такой недовольный.
— Она тебя не сусается? — спросила Хина.
Он посмотрел на пустую ладонь, потом на двор, где дети уже снова делили крепость, качели, песок и весь окружающий мир.
— Не слушается, — сказал он. — Одна упрямая штука никак не хочет стать тем, чем мне нужно.
— Какая стука?
Он чуть пошевелил пальцами, и под кожей на мгновение вспыхнула тонкая золотая искра. Хина сразу подалась ближе.
— Светик?
— Он самый. Светик.
Хина вытянула шею и осторожно приблизила палец к его ладони.
— Моцьно?
Он чуть повернул руку, чтобы маленькая ладонь не попала на костяшки, где ещё гуляли остаточные искры.
— Осторожно.
Девочка коснулась его кожи одним пальцем.
Золотая искра скользнула под поверхностью, будто маленькая рыбка в глубокой воде. Хина тихо ахнула, отдёрнула руку и тут же снова потянулась. Страх в ней, как обычно, прожил меньше вдоха, а любопытство победило быстро и без особых потерь.
— Тёплый, — сказала она.
— Свет обычно такой.
— А цего он не выходит?
— Потому что я не выпускаю.
Хина нахмурилась. Видимо, мысль о том, что свет можно не выпускать, показалась ей такой же странной, как если бы кто-то налил воду в чашку и запретил ей быть мокрой. Девочки на качелях пришли к разумному компромиссу: одна качалась, вторая стояла рядом и громко объясняла, что качается неправильно. У песочной кучи появился новый архитектурный элемент — палка, воткнутая в самый верх. Флаг это был, башня или очередная важная детская нелепость, он пока не понял.
Всё это было очень обычным — и именно поэтому важным.
— Хочу сделать маленький кусочек света, — сказал он наконец. — Так, чтобы не убежал.
Девочка задумалась. Судя по лицу, свет в её голове уже получил ножки и пытался скрыться за ближайшим кустом.
— Его надо поймать?
— Скорее удержать.
Только поймать собственный свет оказалось заметно сложнее, чем звучало.
Сначала он думал, что задача будет неприятной, но понятной. В конце концов сила была его. Рейрёку отзывалась на волю, тело держало чудовищные объёмы энергии, свет уже давно слушался достаточно хорошо, чтобы им давить, лечить, ускорять рост растений и делать Пустым очень неприятно. Казалось бы, осталось немного: взять часть потока, уплотнить, привязать к носителю и оставить работать.
На практике мир снова напомнил, что «казалось» — любимое слово идиотов перед первым провалом.
Дерево первым подало надежду: оно охотно принимало его свет. Слишком охотно. Ветки наливались силой, листья темнели, становились плотными и сочными, новые побеги лезли из коры так быстро, будто дерево вдруг вспомнило все весны, которые задолжало самому себе. Несколько раз он почти решил, что нашёл подходящий путь.
Потом древесина начинала трещать. Если давать мало света — дерево просто росло и радовалось жизни. Если давать больше — не удерживало заряд, а тратило его на рост. Если давить ещё сильнее — начинало умирать.
Живой сосуд оказался слишком живым, а камень повёл себя грубее.