— Пытаюсь.
— В домик.
— И домик ищу.
— Не тот домик.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— А какой?
Хина не ответила сразу. Она снова потянулась к его ладони, но на этот раз не трогала. Просто смотрела на неё, на искры под кожей, на крупные пальцы, на золотую линию, которая на мгновение вспыхнула у запястья и тут же исчезла.
Потом перевела взгляд на его лицо.
— Он твой? — спросила она.
— Кто?
— Светик.
Он медленно кивнул.
— Мой.
Хина нахмурилась ещё сильнее.
— Тогда цего он не сусается?
Он открыл рот, чтобы ответить привычно: потому что сила сложная, потому что нужен носитель, потому что рейрёку плохо держит форму вне тела, потому что все материалы ведут себя как сволочи и вообще мир опять недодали инструкции. Но не сказал, потому что слишком простой вопрос ударил куда-то рядом с мыслью, которую он уже три месяца обходил кругами.
Он посмотрел на Хину.
Девочка сидела у него на колене, хмурилась и явно пыталась решить задачу самым прямым способом из всех возможных. Светик его. Рука его. Значит, светик должен слушаться. Если не слушается — взрослый плохо объяснил. В детской логике не было места материалам, проводимости, структуре рейрёку и прочим взрослым оправданиям.
И от этого простая мысль стала неприятно острой.
Он три месяца искал сосуд: дерево, камень, металл, кость, глину — всё, что можно было взять в руки, расколоть, расплавить, пропитать, обмотать или испортить достаточно изобретательным способом.
Он пытался вложить свет в чужое.
А Хина спрашивала, почему своё не слушается.
Вот в чём была разница. Не внешний носитель, которому до его света не было никакого дела, а то, что уже связано с ним. То, что свет принимал не как чужое, а как своё.
Кровь.
Мысль встала на место почти с неприятным щелчком. Он открыл рот, закрыл и медленно посмотрел на свою ладонь.
Под кожей, там, где ещё минуту назад дрожали остатки сорванной техники, вспыхнула тонкая золотая искра. Скользнула по запястью, пропала, снова появилась у костяшек.
И вместе с ней он вдруг слишком отчётливо почувствовал собственный пульс.
Кровь.
Она уже была частью структуры, которую свет признавал своей. Его тело принимало свет. Его духовная плоть держала его. Его кровь, если смотреть шире, была не просто жидкостью, а частью этого тела, этой силы, этой связи.
И он, взрослый разумный человек с опытом десятков жизней, три месяца пихал силу в камни.