Кто-то, кому моя улыбка не показалась ни странной, ни пугающей.
Скорее знакомой.
Уголки губ Уноханы едва заметно приподнялись.
— Кенпачи, — мягко произнесла она.
Глава 32
Полтора года спустя.
Я стоял посреди апартаментов и с нарастающим недоумением рассматривал собственные руки.
Точнее, не руки, а рукава формы, густо расшитые золотыми нитями.
Мозг тут же услужливо подкинул старый мем: Галустян в образе Людвига Аристарховича укоризненно качает головой и вопрошает:
«Ай-яй-яй. А кто это сделал?»
Вот и я смотрел на расписную форму, которую когда-то железобетонно решил никак не украшать, и задавался тем же вопросом.
Не мог же я уподобиться космическому цыгану, ведь так?
Так?
Плечи медленно опустились.
Я совершенно не помнил, когда успел это сделать.
В дальнем конце комнаты стояло ростовое зеркало. Я направился к нему, заглянул в отражение и едва не схватился за сердце.
Да я же, чёрт возьми, выглядел как расфуфыренный индюк!
Золотая вышивка на рукавах. Золотая парча на вороте. Какая-то нелепая драгоценная застёжка на груди. Даже волосы оказались собраны золотой заколкой, которую я точно никогда не надевал.
Как это произошло?
Когда всё успело зайти настолько далеко?
И что теперь делать?
Мысли метались в голове, а золото продолжало издевательски блестеть, словно наслаждаясь моими страданиями.
Не выдержав этого кринжа, я отвернулся от зеркала и обвёл взглядом комнату.
Лучше бы я этого не делал.
Резная мебель. Расшитые подушки. Огромные расписные вазы. Золотые блюда. Золотые подсвечники. Какая-то золотая хрень неизвестного назначения, стоявшая на не менее золотой подставке.
Даже стены каким-то образом оказались затянуты золотой парчой.
Где-то за окном пролетела птица и что-то пронзительно прокричала.
Я готов был поклясться, что услышал:
— Цыган! Цыган! Цыган!