Алиса вновь полезла в рюкзак — и в мою ладонь лёг мятный леденец. Я неуверенно смотрела на глянцевую упаковку, а девочка сказала:
— Ешь. У меня ещё есть немного.
— А какой он? — спросила я наконец, едва успев проглотить слово «был». — В смысле, твой папа.
Она подняла глаза, и они блеснули в свете костра — не слезами, а тем особым влажным блеском, который бывает, когда человек достаёт из памяти что-то очень дорогое.
— Он… — она запнулась, подбирая слово, — основательный. Всё делает по правилам. Но не потому, что боится ошибиться, а потому что так было правильно. Чтобы всем было хорошо.
— Похоже, он самый основательный в мире человек, — сказала я.
— А мама смеялась и говорила, что он перестраховщик.
— А мама?
— Что — мама? — спросила Алиса и опустила взгляд на Оскара. Её пальцы погрузились в собачью шерсть.
— Какая она?
— Мама… лёгкая. Она смеётся так, что даже папа переставал хмуриться. Но после того, как она попала в больницу, я её не видела…
Она осеклась, а я решила больше ничего не спрашивать. Взяла кружку и осторожно отлила туда немного содержимого из котелка.
— А у тебя? — вдруг спросила Алиса. — У тебя есть семья?
— Была, — то ли ответила, то ли поправила я. — Давно.
— А где они теперь?
— Умерли, — коротко сказала я.
«Вот и поговорили».
— Но ведь… — начала она со странным звоном в голосе, который вдруг наполнился то ли надеждой, то ли мольбой, — но ведь мы можем быть семьёй. Ты моей, а я — твоей. А с дедушкой нас будет уже трое.
Я молчала. Наверное, слишком долго — Алиса, вздохнув, принялась копаться в рюкзаке, вытаскивая оттуда какие-то мешочки со специями.
— Семья… — хрипло начала я. — Алиса, семья — это ведь… Это же не просто «быть рядом». Семья — это когда ты печёшь пироги по воскресеньям. Или когда знаешь, что у ребёнка аллергия на клубнику. Или… когда у вас есть альбом с фотографиями, и вы смотрите его по вечерам и по-доброму смеётесь над тем, что ты говорила в три года. — Я замолчала, подбирая слова. — Понимаешь, Алиса… я не знаю, что такое «печь пироги». У меня нет альбома, а у нас с тобой нет того, что мы могли бы вместе вспомнить. Я могу защитить тебя. Могу умереть за тебя. Но… на этом всё. Понимаешь?
Она молча смотрела в огонь, а Оскар тихо вздохнул и перевернулся на другой бок. Потрескивал костёр, а вода всё так же бежала по камешкам — ровно, безразлично, вечно, без оглядки на весь остальной мир.
— Нам уже есть… — глухо пробормотала она, будто через силу.
— Что?
— Нам уже есть, что вспомнить.
— А ты точно захочешь всё это вспоминать? — машинально парировала я и тут же пожалела о сказанном.
Девочка не ответила, не заплакала — просто молча уставилась в огонь, и её молчание было красноречивее любых слов.
— Прости, — выдавила я. — Я не это хотела сказать.
— А что?
В огне тлели ветки, поднимая едва заметный дымок. Где-то там, в этом дыму, плавали призраки всех, кого я когда-то любила. Все они были моей семьёй — каждый по-своему. И все исчезли.
— Алиса, я не могу… — я запнулась, но всё-таки решилась. — Ты спрашиваешь, можем ли мы быть семьёй. Может быть. Я не знаю. Но ты должна понимать одну вещь. Ты должна знать кое-что… Я — плохой кандидат. Со мной рядом всегда опасно, и дело не в том, что я хочу причинить вред, а в том… — Я смотрела на мехапротез, сжатый в кулак, и слова давались намного тяжелее, чем я ожидала. — … все, кто были рядом со мной, рано или поздно погибали. Не всегда из-за меня. Но я всегда… не могла их защитить.