Палец лёг на спуск, я нажала…
И мир взорвался. Не болью, а звуком — оглушительным шумом родника, который выжег всё, — и я резко села.
Журчала вода. Куртка, которую я подложила Алисе под спину, лежала рядом — скомканная, ненужная. Девочки не было.
— Алиса!
Дёрнув головой так, что свело шею, я увидела её — Алиса сидела на корточках у самой воды, поодаль, и держала что-то в руках. Словно почувствовав мой взгляд, она повернулась и, сияя жизнерадостной улыбкой, вскочила на ноги. Подбежала ко мне, протягивая ладони, сложенные домиком.
— Посмотри, кого я нашла, — выпалила она, раскрывая ладони. — Смотри, какая хорошенькая!
На ладони сидела лягушка. Серая, блестящая, она выпучила раскосые глаза и просто сидела, даже не пытаясь выпрыгнуть из мягких девичьих ладоней. Она знала — здесь безопасно.
Я перевела взгляд с лягушки на Алису, с Алисы — на Оскара, который как ни в чём не бывало сидел у кострища, а потом заметила миску — ту, из походного набора, — которая стояла возле сумки с пистолетом, доверху наполненная жёлтыми ягодами.
— А это что? — спросила я, тупо глядя на миску.
— Это я нарвала, — буднично, без всякой гордости ответила Алиса. — Там, за оврагом, есть кустик. Только я половину съела по дороге… Они кисловатые, но вкусные.
С трудом оторвав взгляд от миски с ягодами, я посмотрела на Алису. Потом в ту сторону, где «за оврагом». За оврагом. Там. Одна. Пока я валялась здесь, как труп.
— Ты… — Я запнулась. — Ты ходила туда одна?
В моём голосе, кажется, прозвучало что-то такое, отчего Алиса перестала улыбаться. Лягушка выскользнула из её ладоней и плюхнулась в жухлую траву, но девочка этого даже не заметила. Она смотрела на меня — и в её глазах появилось выражение, которое я уже видела. Взрослое. Понимающее. Она поняла, что я сейчас чувствую, быстрее, чем я сама.
— Я недалеко, — тихо сказала она. — Я не хотела тебя будить, ты же очень устала. Я просто… хотела сделать что-то полезное.
Уткнувшись лицом в колени, я тряслась, как в лихорадке, не в силах остановиться. Какие-то смутные тени воспоминаний копошились на краю сознания — когда я вот точно так же сидела, уткнувшись в колени, пока моего интернатского друга на носилках увозили в морг, — а я представляла, как она собирает эти ягоды. Как выбирала спелые, как кидала их в рот по дороге — и, наверное, улыбалась. Как шла с полной миской, уверенная, что делает всё правильно. И как от ближайшего куста отделяется скособоченная тень… А я… просто валяюсь. И когда она закричит, будет уже поздно…
— Ну не плачь, — причитала девочка глухо, как сквозь вату. — Всё хорошо, Лиза, пожалуйста, не плачь…
«Неужели я плачу?» Дышать не получалось — воздух застревал где-то в горле, превращаясь в дым, которым я давилась, как когда-то давилась криком в новогоднем поезде. Как давилась детским стишком… «Нет-нет-нет, не сейчас… Не думать об этом, не думать!»
— Я не могу, — вырвалось у меня шёпотом. — Я не могу потерять и тебя. Не могу, не могу…
Я повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как будто слова могли что-то изменить. Они ничего не меняли — они просто висели в воздухе, жалкие и беспомощные, а где-то там, за оврагом, из-за куста раз за разом восставала скособоченная тень, и я всё ещё спала, и ничего, ничего, ничего уже было нельзя исправить…
А потом я почувствовала прикосновение — маленькая ладонь легла на моё плечо неуверенно, почти невесомо. Подняв наконец голову, я увидела Алису. Она стояла надо мной — растерянная, испуганная, не зная, что делать.
А я просто схватила её в охапку и прижала к себе. Без слов — потому что всё было понятно и без них. Она была здесь — и это был факт, в который я пока ещё не могла поверить.
«Я заставлю себя поверить. Потому что если не поверить сейчас — то когда?»
Оскар встал, отряхнулся и посмотрел на нас с выражением, которое я прочла без труда: «Ну, долго ещё?» Сбрасывая с себя остатки наваждения, я через силу улыбнулась — и встретилась глазами с Алисой. Она тоже заметила собачий взгляд и тихо прыснула.
— Кажется, наш мохнатый штурман засиделся на одном месте, — сказала я.
— Может, он просто голодный? — предположила Алиса и протянула собаке миску с ягодами. Тот с сомнением понюхал угощение, отвернулся и неторопливо засеменил к машине…
Мы собрались быстро — быстрее, чем хотелось бы. Я убедилась в том, что все наши свободные ёмкости, включая термос, наполнены чистой водой до краёв, пока Алиса мыла свой походный набор в роднике. Всё было аккуратно сложено обратно в рюкзак. Скромное кострище да примятая трава — вот и всё, что осталось после нас в этом овражке.
Джип завёлся не с первого раза. Двигатель чихнул, пробурчал что-то неразборчивое и только потом зарокотал — неровно, с лёгкой одышкой, как старый астматик.
Алиса уже сидела на пассажирском, пристегнувшись и пристроив на коленях медведя. Оскар в кузове свернулся калачиком на спальнике. Я в последний раз оглянулась на родник — на камни, на бледную зелень, на тёмный провал под скальным козырьком — и почувствовала что-то похожее на благодарность. Признательность этому месту, тому, что оно дало нам. Воду. Передышку. Пару часов покоя.
Машина тронулась в горку, а роща приземистых акаций в зеркале заднего вида становилась всё меньше, пока не исчезла за поворотом. Впереди, до самого горизонта, вновь расстилалась пустошь — рыжая, сухая и бесконечная…
Глава XVI. Воображаемый друг