Горький смешок сам сорвался с моих губ. «Что за душа? Какой ещё грех? Я уже давно потонула в нём, ну а здесь, в этом аду, единственный грех — это слабость».
Леонардо раскинул руки, глядя ввысь, на покосившийся крест, на грубые доски церкви, на белеющее небо, и воскликнул:
— Так хочется задержаться здесь подольше! В этом прекрасном мире! — Затем голос стал тихим, почти мечтательным: — Всё вокруг такое… невыносимо красивое, — выдохнул он с восторгом, от которого похолодела спина. — Каждая выбоина на камне, каждый изгиб ржавой ограды… Они поют. Ты слышишь? Всё хочется рассмотреть, запомнить, слизать, как мёд…
— Вот только главное не обещать себе слишком много, — вырвалось у меня вдруг — зло и саркастично.
Прикрытая водительская дверь вдруг распахнулась, из неё выпрыгнул Оскар и в три скачка оказался возле хозяина. Встав на задние лапы и опёршись на мужчину передними, пёс жалобно заскулил.
— Дружище… тебе придётся остаться с ними. — Голос Лео внезапно охрип, задрожал. Он прижал морду пса к своей щеке, чувствуя на коже шершавый, тёплый язык. Его рука вцепилась в загривок Оскара — не лаская, а удерживая, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Мне пора… А ты… ты иди. Слушайся Лизу. Она… она своя.
Собака всё лизала человеку лицо, а человек ласково трепал животное за холку. Они застыли, словно высеченные в камне — человек и его друг.
И тут Леонардо повернул голову. Его глаза… Я не видела этого раньше, потому что Рамон преобразился тихо, накачанный снотворным. А теперь я воочию наблюдала, как алый туман заливал белок, сливаясь с радужкой в одно кровавое болото. Зрачки, ещё секунду назад отзывавшиеся на свет, теперь были лишь тёмными дырами в этой красноте. Не страшными. Пустыми. В них не осталось ни просветления, ни страха — только плоский интерес. Пока не голодный, но уже неживой. Зеркала души затянулись матовой плёнкой.
«Нет… Белок должен быть именно белым — эволюция распорядилась так неспроста». А ещё я поняла — это не кровь. Это нечто другое, хоть и очень похожее на кровь.
— Теперь я не буду прятаться. — На губах Лео заиграла странная, просветлённая улыбка, он поднялся и сделал шаг от нас, к церкви. — Наверное, в первый раз за долгие недели. А может быть, месяцы и годы, если посудить философски… Вот, что это такое — настоящая свобода! Когда прятаться уже не нужно.
— Ты куда? — растерянно спросила я. — Я же ещё могу… Ты только скажи…
— Встречать свой рассвет, — ответил он и неровно, торопливо зашагал к церкви, а на полпути воскликнул вполоборота: — Оскар, помни меня, не грусти и уезжай с этими людьми! С ними ты будешь там, где достаточно!
— Надеюсь, твои молитвы помогут, — пробормотала я вполголоса с горькой усмешкой на губах и растущим комком в горле.
Он услышал мои слова.
— Одной молитвой мир не починить! — его голос сорвался на хриплый, неестественный визг. — Но любому делу… любое дело…
Он не договорил и пошёл дальше, прочь. Стоя у железных ворот и высунув розовый язык, собака провожала взглядом своего хозяина, который взбежал по деревянной лестнице на крыльцо, рывком распахнул дверь и исчез в чёрном зеве портала. Дверь молчаливой церквушки захлопнулась за ним с таким грохотом, что с досок посыпалась серая краска.
А я никак не решалась уехать. Глупая, иррациональная надежда шептала: сейчас дверь распахнётся, и он выйдет, улыбаясь, сверкая белозубой и белоглазой улыбкой, и мы поедем дальше, и они с Алисой снова запоют, а собака будет скакать по просторному кузову…
Тихий, протяжный вой Оскара разрезал этот мираж, как ножом. Он сидел, уткнув морду в пыль, и выл — длинно, безнадёжно, на одной ноте. Он-то знал. Знает это с самого начала, с самого сотворения мира, и этим звуком он ставил точку там, где я пыталась нарисовать запятую.
— Пошли, Оскар, а то к нам уже гости идут, — позвала я и сделала шаг назад, к двери «Райно».
Справа, из-за кустов, выползла кособокая тень и заковыляла в нашу сторону. Дверь машины была открыта. Оскар, тяжко вздохнув, в последний раз посмотрел на церковь, кое-как со второго раза запрыгнул в салон и перебрался в кузов. Я нырнула за руль, повернула ключ зажигания, и двигатель взревел, разрывая тишину этого святого и страшного места.
Первый луч зари брызнул на шпиль церковной башенки.
И в тот же миг грянул колокол.
Звук ударил не только по ушам — он прошёл по земле, отдался в костях, подняв с дороги облако пыли, а с деревьев — чёрные, каркающие стаи. Это был не просто звон — это был удар. Такой же громкий и всесокрушающий, как взрыв «Рарога». Он сотряс воздух, и незримая волна покатилась по округе, сминая тишину и мои последние мысли.
Появившаяся было из-за кустов троица оборванных чудовищ встала, как вкопанная. Они смотрели наверх, туда, где в колокольне свой новый разбег уже взял массивный язык из кованого железа.
БОМ-М-М!
И тут до меня дошло. Не умом — спинным мозгом, инстинктом выжившего. Пальцы сами сжали руль. «Он не звонит, он работает. Это никакое не отчаяние — это диверсия, точный, звонкий удар по самому примитивному инстинкту этих тварей: иди на звук. Он оттягивает их от плотины. От нашего пути».
Если заражённые просто следуют за любыми раздражителями, со звуком у него вполне может получиться. Есть учесть, что шум плотины как раз и собрал там всю эту огромную толпу…
— Алиса, пристёгнута? Держись за что-нибудь и закрой глаза! — крикнула я, уже выжимая сцепление и втыкая передачу. — Поняла?!
— Поняла!
БОМ-М-М!